«Если», 2009 № 07
Шрифт:
Только я уснул, как заявился пятнистый паук — символ взрывников. Приподнял тонкие лапы, заглянул в закрытые глаза. Говорить ничего не стал — догадывается, что хорошему взрывнику глухота не мешает. А может, сердился, что никак не можем отыскать для Файки марсианского Сфинкса. Файка верит в Сфинкса, уши всем прожужжала. Но лучше бы отыскать еще одну Делянку Сеятеля. Если Аскрийские ледники взорвут, единственное местонахождение смоллет в Солнечной системе исчезнет, вместе с парами воды насытит будущую атмосферу Марса. А смоллеты — это не останки какого-то там бывшего организма, а, может, начало совсем другой жизни. Какой?
Даже доктор Микробус не знает. Чудесные микроскопические пирамидки и капельки неясного назначения. Нанообразования объемом с бога. Я одну смоллету подарил Файке. При повороте головы смоллета в мочке ее уха волшебно вспыхивает, иногда с непонятным замедлением. Губы у Файки вырезаны, как по лекалу, на ножках меховые унтики. Колени голые, живот голый, на попе много пушистых хвостиков. Днем температура на Марсе редко поднимается выше десяти градусов по Цельсию — смотреть на ее голый живот страшно. А хочется.
Потом из метанового тумана выступила каменная фигура Ма Це-ду. Раскосые глаза смотрели за горизонт, руки сложены на груди, у массивных ног — виртуальные фанзы, храмы, ажурные мостики, в окнах невысоких домов — морщинистые личики. Кто-то машет рукой, кто-то трясет косичками, а толку? Ничего коснуться нельзя. Правда, китайцы упертые. Они построят настоящие города, надышат атмосферу, статую Ма Це-ду покроют чешуей из белого мрамора и позолоченной бронзы. Появятся мухи — у китайцев нет ничего ненужного. В младшей группе с нами учился китаец с бурятским именем Хутухта. Он говорил, что любит Ма Це-ду больше, чем рис. Еще у него жили три ежа зеленого цвета. Я вспомнила про Хутухту как раз потому, что пыльную, перепаханную китайскими вездеходами дорогу перебежали три зеленых ежа. «Пинай их!» — крикнул Котопаха. Чимбораса пнул. Нога прошла сквозь ежа. Старички и старушки в окнах обрадовались, стали кивать быстро-быстро, как фарфоровые игрушки, а в разрывах метанового тумана вновь проявился величественный Ма Це-ду. У его ног камни поросли пестрыми грибами, «…два тигра, два тигра…» Котопаха и Чимбораса — настоящие хульманы. «…бежали быстро, бежали быстро…» Даже я поддержала их любимую песенку. «…у одного нет глаза, у одного нет хвоста…»
«Файка!»
«Чего тебе?»
«Увидишь череп, не трогай».
«Не пугай меня. Какой череп?»
Котопаха обернулся: «Ты меня спрашиваешь?»
«А кого же еще?» Связь у нас замкнутая: каждый слышит каждого, но сейчас получалось так, будто только я одна слышала Котопаху.
«Увидишь череп, не дергайся!»
«Котопаха, ты о чем?»
Он тоже не понял: «Это ты о чем?»
И посоветовал: «Глухой, перепаяй Файке контакты!»
Глухой подтянулся ближе. Он меня в обиду не даст. Он или дальтоник, или я, правда, чудо. Мы с ним составляем карту «Настоящий Марс». Глухой все время предлагает поместить на карте мое изображение, но я против: я же родилась на Земле. Другое дело — марсианский шестигранный кратер. В Солнечной системе все кратеры круглые или овальные, других не бывает, а этот шестигранный, как головка болта. Солнце начинает пригревать — головка «болта» темнеет, из серенькой превращается в алую…
«Файка, не трогай череп!»
«Ты чего, Котопаха? Какой череп?»
Котопаха повертел пальцем у виска. Даже страшно.
«Как блаженна ты, цикада, ты живешь в ветвях деревьев, ты сыта одной росинкой».
Я-то сыта, а вот Косте плохо. Он знаменитый композитор, его пьесы слушает вся Солнечная система, а когда мой топик разлезся, Костя сам отдал мне свою рубашку. А то они с Рупрехтом стали на меня оглядываться. Ханна Кук не оглядывается, а Костя и Рупрехт оглядываются. Настоящие лангуры. У Рупрехта — цейлонская косичка, у Кости — красная набедренная повязка. Рубашка, конечно, оказалась длинной, я остановилась, подтыкая полы за пояс, и Рупрехт нагло заявил: «Ты как эбеновая статуя». Не знаю, что он имел в виду, на всякий случай я встала так, чтобы над моим левым плечом светился нежный серпик Земли. У меня грехов нет, переживать пока не за что, но в правом уголке губ появилась первая морщинка. Рупрехт говорит — это от сильных чувств. Я часто смеюсь или страдаю. А я, правда, ни о чем не могу говорить спокойно. В Центре исследований я рассказывала лиценциатам, почему нас решили разделить на лангуров и хульманов. Это мои любимые обезьяны, я с ними много работаю. Ханна Кук скептически поджала губки, но хульманы и лангуры все равно распространены по всей Индо-Малайской области. Они живут на склонах Гималаев, в сухих зонах Индии и Шри-Ланки, в дождевых лесах Ассама и Индокитая, в мангровых болотах Малакки и Калимантана. «Вот как надо приспосабливаться к условиям, — посмотрела я на Костю, потому что он глаз не спускал с Ирки Летчик. — Лангурам и хульманам везде хорошо. У них округлые головы, укороченные морды, длинные конечности. Ведут себя с достоинством, — со значением посмотрела я на Костю. — А еще у них особенный воздушный горловой мешок. От этого голоса лангуров и хульманов красиво вибрируют. Шерсть нежная, а на головах — шапочка с козырьком, и ресницы синие…»
Пока я так объясняла, с дерева спустился настоящий лангур — шерсть нежная, на голове шапочка с козырьком, подошел к Косте, обнял мягко его за плечи и стал моргать синими ресницами.
«Чего это он?»
«Принял тебя за зеркало».
«Какое я ему зеркало?»
«Он, Костя, все понимает. Он музыку любит».
«Ты, Цикада, с ума спрыгнула, — сказал Костя. — Не может зверь любить музыку».
Такая у них мораль на Марсе.
«Комаров смешить», — так Ирка Летчик сказала про мою скрипку. Сперва забыла ее на Лунной базе, потом сказала: «Подумаешь, остался без инструмента». Я обалдел от ее слов. «Поднимемся на гору Олимп, поводи руками, ты же артист. На Марсе это всем все равно. Поводи руками, будто смычком, а звук потом запишем на Хубу».
Я тогда впервые почувствовал во рту привкус пережаренного лука.
А сейчас все отдает этим противным запахом, зря Цикада говорит, что такого быть не может. Да, знаю, в искусственной оболочке сьютелла человек напрямую включен во все процессы. Да, знаю, человек в сьютелле не может испытывать жажду и голод, его не могут донимать никакие запахи. Но я-то чувствую. Я мучаюсь. Скрипки нет, и рябые облачка в небе кажутся копчеными курами. «Страстное дитя», — ненавижу, когда Ирка так говорит. По условиям эксперимента, связи у нас нет ни с Землей, ни с Луной, ни с Марсом, ни с орбитальными станциями, а Ирка почему-то оказалась на связи. «Помнишь пирожки с вишневым повидлом?» Я говорю: «Отключись, Ирка, а то нас с маршрута снимут!» А она будто не слышит. «Помнишь, как вкусно стряпала мама, когда мы с тобой летали на Кольский?» — «А ты помнишь, что забыла на Луне мою скрипку?» — «Страстное дитя!» Только потом дошло: Ирка, правда, меня не слышит. Просто до высадки на Марс тайком забила сенсорный центр моего сьютелла своими письмами, наставлениями, стихами, угрозами, пожеланиями. Мерзлая пыль, черные камни, рыжие пески, Плеяды над головой — как пожар, Фобос несется навстречу Деймосу, а для меня от всего несет пережаренным луком.
Однажды я видела садик. На Земле, за Полярным кругом. Там росли карликовые березки. Ростом вершка в три, не больше, а над ними — мухоморы в горошек. Я решила: это дача Сеятеля. Сеятель везде, и он нигде, он — мега и нана, почему такому не иметь дачу за Полярным кругом? Был поздний вечер. Я накувыркалась за день, сидела на подоконнике в Центре исследований и вспоминала садик. Мои лангуры и хульманы тоже накувыркались. Доктор Микробус разыскал меня по громкой связи: «Цикада, я кривой от перегрузок, левый глаз ничего не видит, хромаю, и голоса нет». Я ответила: «Клёво! Приходите к нам такой!» Он пришел и сел рядом на подоконник. Он весь день перед смоллетами прогонял сжатый воздух сквозь духовую трубу. Говорят, Чарльз Дарвин, сделавший нас родственниками хульманов и лангуров, тоже играл на трубе перед живыми тюльпанами. Так мы сидели, молчали, смотрели на звезды в окне, потом доктор Микробус заглянул в мои мысли и вздохнул: «Подумаешь, звезды далеко! Все равно все там будем».
Обезьяны, услышав такое, зашумели.
«Они у тебя, Цикада, многое понимают».
«У них, — подтвердила я, — богатая интуиция». А про себя подумала: лангуры и хульманы не живут наполовину в будущем, как вы, доктор Микробус, им кувыркаться приходится. И уточнила: «Если все там будем, значит, и Глухой?»
Лангуры и хульманы, услышав про Глухого, застонали. Зачем им звезды и вечность, если рядом опять будет Глухой? Доктор Микробус нас понял. Древним людям, объяснил он, всегда хотелось самим и поскорее добраться до новых мест, а остальные — чтобы отстали. У Глухого очень развиты некоторые древние чувства. Горы и моря, острова и проливы древние из эгоистических устремлений называли именами только своих королей, королев и императоров. «А вот сама-то ты, Цикада, чьим именем назовешь действующий вулкан, если откроешь такой на Марсе?»
Я обрадовалась: «Уж точно не именем Глухого».
«Ну, это я понял. А чьим все-таки именем?»
«Может, именем моих китайских подружек».
Обезьяны на ветках одобрительно загудели.
«А много у тебя китайских подружек?»
Я посчитала в уме: «Девять».
«Тогда тебе придется здорово потрудиться».
«Ну и что? Они того стоят. Они правдивые девочки».
«А квак их зовут?»
«Динь Линь».
«Это одну так зовут. А я про всех спрашиваю».
«А вот и не одну, — еще больше обрадовалась я. — У меня девять китайских подружек, все очень правдивые, и всех зовут Динь Линь».
«Ой!» — заорала Файка.
А чего «ой»? Череп не видела? Ну, блестит, ну, пустые глазницы, ну, височная кость обкрошена.
«Женский!»
«Почему женский?»
«Красивые женщины часто теряют голову».
«Так она еще и красивая была? — удивился Котопаха и, опустившись на корточки, осторожно обдул с черепа песок. — Всё чики-пуки. Зубы отсутствуют. Альвеолярные отростки атрофированы. Помнишь, Файка, в солярии Центра исследований жила гиббонша Соня? Ее током ударило, она стала ходить, как паук. Странный череп: нёбо плоское, никаких швов — или заполированы, или их вовсе не было. У гиббонши Сони с черепом тоже были всякие непонятки, ее самцы люто боялись. Эта «красавица», — подул Котопаха на череп, — ничуть не краше. Скуловая дуга тонкая, в костной стенке — неясные отверстия, черепная коробка истончена. Sulci arteriae meningeae mediae. He гиббонша, так старуха…»