Чтение онлайн

Настоящие награды на дембельских кителях встречались редко. Впрочем, почётный знак ЦК ВЛКСМ «Воинская доблесть» ещё более-менее мелькал, а вот настоящие медали Глинский разглядел от силы у десятка из доброй сотни. Орденов он поначалу не разглядел ни у кого. Впрочем, присмотревшись, он обратил внимание на ефрейтора-танкиста в новенькой, ничем не «украшенной» форме с чёрными петлицами. Этот дембель выделялся заметно пробитым сединой «ёжиком» и трясущимися руками, в которых он что-то сжимал. Когда к нему подошёл какой-то офицер, ефрейтор, словно стесняясь, раскрыл ладонь, и Борис увидел орден Боевого Красного Знамени.

— Танкист-«минёр», — негромко сказал капитан, стоявший в очереди перед Глинским. — Четырнадцать раз на своих катках подлетал. Начпо [40] на партсобрании рассказывал…

До Бориса не сразу дошло, что этот парень четырнадцать раз подрывался на фугасах при так называемом «тральном» разминировании, а значит, столько же раз был контужен… Глинский невольно задумался: а хотел бы он сам такой ценой получить орден? Спору нет, Красное Знамя — это очень круто, перед ним только орден Ленина со Звездой Героя, но четырнадцать контузий…

Из комендантского кунга показался хмурый подполковник.

— Убывающим — строиться! Достать документы. Открыть вещмешки и портфели, — хриплой скороговоркой скомандовал он. Дембеля зашевелились. Впрочем, в Кабуле на предмет обнаружения чего-то неположенного их «шмонали» достаточно формально. Главный «шмон» устраивали в Ташкенте — при возвращении домой. Причём, что любопытно, искали не только оружие, боеприпасы, валюту, золото-серебро и драгоценные камни. Запрещены к ввозу в Союз были также магнитофонные кассеты с записями «блатных», эмигрантов и даже Александра Розенбаума…

(Забавно, но, когда Александр Яковлевич возвращался однажды с гастролей из Афганистана, его, ещё не очень растиражированного телеэкраном, вполне серьёзно спросили в ташкентской Тузели: «Розенбаума не везёшь?»)

Борис наконец-то отметил своё предписание и отошёл к выстроившимся за кунгом в ряд пяти медицинским «уазикам-таблеткам». Там его и нашёл вернувшийся от самолета не просто мрачный, но совершенно не находивший себе место Семченко. Старлей молча забрал Бориса в машину — отпускное настроение у Влада явно закончилось. Но Глинский и не лез к нему с расспросами.

Всю дорогу до роты они проехали молча. Водитель даже непременную музыку в машине не заводил.

Первые увиденные Борисом афганцы были бородатыми путниками в белых хламидах и сандалиях на почерневших босых ногах. Они, увидев машину, тем не менее, не сразу отошли к обочине, так что пришлось затормозить. Глинского поразили их глаза — мутно-голубые, цвета посудного фаянса, выражавшие то ли полнейшее безразличие к жизни, то ли давнюю привычку к гашишу.

Когда этих «путников» наконец-то объехали, за окнами мелькнул женский лицей с огромным количеством местных барышень в чёрных балахонах и шароварах и белых платках, но на вполне европейских «шпильках». Показался «горшочек» мечети между двумя одинокими кипарисами. От мечети куда-то шёл важный афганец в тёмно-коричневой чалме, за ним семенили несколько женщин в фиолетовых, с сетками на уровне лица, чадрах. На перекрестке регулировщик в черном галстуке, словно жонглер, размахивал руками, пытаясь развести настырно гудящие раздолбанные жёлто-белые такси — «тойоты» и «Волги-21», а также мерседесы-«барбухайки», везущие чуть ли не по пятьдесят «разноцветных» пассажиров. Проезду мешали несколько величаво жующих горбатых быков.

А за перекрестком у обочины застыл синий разбитый троллейбус с персидской вязью на маршрутной табличке. Борис азартно вертел головой, пытаясь не упустить ни одной «картинки», ни одной новой подробности, — и вдруг поймал себя на странной мысли: во всем увиденном совершенно не ощущалась война. Кабул казался, конечно, суетливым, но относительно спокойным городом. Пройдет совсем немного времени, и Глинский поймет, что первое впечатление оказалось ошибочным…

Семченко проводил Бориса к командирской палатке и заторопился, озабоченно взглянув на часы:

— Давай, брат, не задерживайся. Может, на ужин ещё успеешь.

Зайдя в командирскую палатку, Глинский представился, как положено. Ротным оказался чуть насмешливый капитан в тельняшке под хэбэ — с обветренным загорелым лицом и усами он был, может быть, лишь на пару-тройку лет старше Бориса. Впрочем, Борис уже знал о принятых в Афгане неформальных отличиях: кем бы ты ни был в Союзе или даже здесь, но надеть тельняшку имеешь право, лишь когда местный «дед» из числа офицеров тебе свою — в обмен на новую — подарит. После первого боевого рейда и на будущую удачу. Ну а усы разрешали отпускать после третьего, а то и пятого рейда. Даже полковники свято блюли эти правила.

— Капитан Ермаков, за столом — Иван Василич, — представился командир роты, крепко, с размаха пожал Глинскому руку и, подмигнув, добавил:

— Профессию не менял. [41] Ну, с приездом. О, а ты с гитарой! Серьёзно играешь?

— Ну так… немного, — пожал плечами Борис.

— Это хорошо. Может, меня научишь, я пробовал несколько раз, видно, терпения не хватило… Так, давай сюда предписание и загранпаспорт. У нас положено сдавать, обратно перед отпуском получишь. Так, сейчас давай-ка на ужин, а потом дневальный покажет тебе твой «модуль». Хоп?

— Хоп, — кивнул Борис, а капитан тут же заорал кому-то за палаткой: — Денисюк! Денисюк! Отнесёшь вещмешок и гитару старшего лейтенанта в третью «бочку», где старший лейтенант Шишкин жил…

Столовую палатку Борис нашёл быстро — её выделяла целая батарея диковинных разноцветных пластмассовых рукомойников с поддонами на длинной П-образной раме. На рукомойниках проступало «Made in Pakistan». От умывальника шибало в нос невероятно вонючим запахом — смесью уксуса, ацетона и формалина. Так пахла жидкость для мытья рук — Глинскому ещё в Чирчике рассказали, что в Афгане подцепить желтуху или ещё какую болезнь — «как два пальца об асфальт», поэтому руки надо мыть как можно чаще и не жалея…

Собственно говоря, столовая состояла из двух палаток — солдатской, куда Борис сначала по ошибке сунулся, и офицерской. Офицерская от солдатской отличалась лишь тем, что была изнутри завешена немилосердно застиранными, но, в общем-то, опрятными простынями. Ну и «официантами», конечно, их назначали из узбеков или таджиков. Столиков было всего три, и за одним из них пустовало место, как раз за тем, где в компании двух старших лейтенантов сидел Семченко. Он, завидев Глинского, замахал рукой:

— Пополнение, давай к нам.

Борис подошёл и представился офицерам:

— Глинский Борис.

Старлеи закивали в ответ:

— Тихонов Сергей, Сарай… (Он и вправду был широк в плечах.)

— Альтшуль Юра. Лисапедом кличут. Мы — взводные. А ты откуда и на какую должность?

— Из Чирчика… А на должность?.. На какую именно, не знаю, сказали, что вроде на капитанскую.

Тихонов поскрёб щёку пальцами:

— Если на капитанскую, тогда на место Серёги Шишкина. Зампотех наш… Подорвался три недели назад.