Чтение онлайн

Оставался один, в общем-то, выход — обратиться прямиком к подполковнику Челышеву, а решиться на такую просьбу Глинскому было совсем непросто.

Формально Борис уже отслужил несколько лет в разведке, но, конечно же, никаким разведчиком себя не считал, понимая, что на самом деле он ещё просто салага «при разведке». Настоящие разведчики — это совсем другое, это особенные люди с особыми взаимоотношениями между собой. Это каста, это закрытый клуб. Это асы, почти небожители, влияние и «корпоративный» рейтинг которых определяется совсем не количеством звезд на погонах… Глинский был парнем неглупым и наблюдательным и хорошо понимал, что не надо «взрослых» беспокоить по пустякам. И совсем не потому, что откажут. Отказать-то, может, и не откажут, но вот потом… То, что потом «должок» отработать придётся, — это ещё не самое страшное, долги всегда отдавать надо, а вот то, что иная просьба может просто крест поставить на просящем, — это уже серьёзно.

Тем более в такой, прямо скажем, не самой стандартной ситуации с незаконнорожденным ребенком, от которой, хочешь не хочешь, а всё же попахивает «отклонением от норм социалистической морали». Да и не сказать что так уж близок стал Борис Челышеву. Нет, он чувствовал, конечно, что подполковник относится к нему теплее, чем в самом начале, но не более того, без всякого покровительства. Однако деваться Глинскому было некуда, мысль о том, что он стал отцом, не давала ему покоя. К тому же эта мысль стала мощным подсознательным катализатором копящейся тоски по родине и ощущениям мирной жизни… На войне лучше даже не допускать возможной мысли о внеочередном отпуске — клинить начнёт, замкнёт и заколбасит… Именно так «заклинило» Бориса, и на третий день своего отцовства он всё-таки решился…

Челышева он подкараулил на выходе из столовой — известное дело, сытый-то человек добрее голодного. Даже если этот человек — разведчик.

Глинский отдал честь и обратился по уставу, а потом сразу же сбился, начал говорить горячо, но путано:

— Товарищ подполковник! Андрей Валентинович! Я знаю, официально в отпуск меня никто не… Тем более если брак не зарегистрирован, и год в Афгане ещё не прошёл… Но я должен… Я знаю — по закону нельзя, а по жизни — кровь из носу…

Подполковник внимательно посмотрел на взопревшего от неподдельного, видать, волнения старлея и остановил его словесный поток:

— Погоди, не тарахти… Пока я ничего не понял. Кто ясно мыслит, тот ясно излагает, а ты излагаешь так, как будто ни одной справки не написал. Успокойся. Пойдём в курилку, посидим, потравимся…

В оборудованной неподалеку от столовой курилке на свежем воздухе (три поставленные П-образно скамьи и вкопанные в землю крупнокалиберные гильзы вместо пепельниц) уже сидели три младших офицера. Они вскочили при появлении Челышева, а тот улыбнулся и совсем не по-военному сказал им:

— Коллеги, не сочтите за произвол, нам немного пошептаться надо…

Офицеры мигом затушили сигареты и исчезли. Подполковник достал из брючного кармана пачку «Золотого руна», сигареты в которой были перевёрнуты фильтром вниз — чтобы не касаться фильтров пальцами при доставании. Так в Афгане делали почти все курильщики, это была ещё одна защитная мера от желтухи.

— Будешь? — Челышев приглашающе тряхнул пачкой, но Глинский качнул головой:

— Спасибо, Андрей Валентинович, я уж лучше свою «Стюардессу»… Ваши для меня слишком душистые.

— Есть такое, — улыбнулся подполковник. — Не всем этот аромат нравится… Зато никакого дефицита — всегда в продаже, без сбоев… Ладно, рассказывай, что там у тебя стряслось…

Борис глубоко вздохнул, затянулся сигареткой и стал рассказывать…

Челышев слушал внимательно, без снисходительности, но иногда вставлял уточняющие вопросы. Эти вопросы были так вроде бы незатейливо сформулированы, что Глинский, начав было рассказывать о Людмиле, рассказал в итоге и об Ольге, и о Виоле. Нет, за язык Челышев Бориса не тянул и вовсе не допрашивал, тот сам решил говорить всё без утайки, как есть, — ну а в его «любовном четырёхугольнике» рассказать только про один «угол», ничего не объяснив про другие три, было бы просто глупо, потому что картина бы нарисовалась, во-первых, «маслом», а во-вторых, несколько странная. Вот и пришлось Глинскому фактически исповедаться человеку, которого он, по существу, не знал…

Где-то через полчаса после начала исповеди-перекура Борис наконец иссяк и замолчал, повесив голову. Молчал и Челышев, докуривая очередную сигарету. Наконец, подполковник затушил окурок и вздохнул:

— Да, брат, начудил ты… И ведь вроде не бабник…

Глинский вскинул голову:

— Андрей Валентинович, да у меня за всю жизнь всего три женщины и было!..

Челышев фыркнул:

— Ишь ты! А что, в Красной армии норматив приняли: просто бабник — после десятка, а после пятнадцати — заслуженный? Да и сколько её было, твоей жизни? М-да… Ситуация. Прямо тебе скажу, небанальная…

Подполковник замолчал, закурил новую сигарету и задумался, искоса поглядывая на молодого офицера. Парень ему, в общем, нравился. Правда, слишком уж порывистый. Кстати, у него и в служебной характеристике написано — «вспыльчивый». Но дело не в этом. Нравится-то он, может, и нравится, но вот стоит ли в него ВКЛАДЫВАТЬСЯ? В коня ли будет корм?

В том, что Глинский ни разу не соврал ему, Челышев даже не сомневался, он профессионально умел отличать правду от лжи. Но сама по себе правдивость ещё ничего не значит…

Подполковник молча курил и размышлял, явно взвешивая что-то про себя. Борис понял, что, несмотря на всё своё красноречие, убедить Челышева не получилось, прерывисто вздохнул и с безнадёжной уже интонацией сказал, будто напоследок:

— Знаете, Андрей Валентинович, был у меня начальник в Москве, пожилой уже майор. Так вот он мне однажды сказал такую присказку английскую: «Бойся потерять счастье. Во всём остальном не бойся быть смелым». А дочь — она ведь и есть счастье! Это же на всю жизнь…

Погруженный в свои заботы, Глинский не заметил, как Челышев еле заметно вздрогнул.

— А какая у твоего начальника фамилия?

Борис запнулся на полуслове:

— Беренда… А вы что, его знаете?

Подполковник неопределенно повёл плечами, что можно было понять и как «да», и как «нет», и вдруг неожиданно резко хлопнул себя по колену:

— Я всё услышал, Боря. Давай в роту. Я подумаю, чем помочь. Обещать пока ничего не буду…

Но Глинский всё же знал Челышева не первый день и понимал, чего стоит в его устах фраза «я подумаю, чем помочь». Фактически подполковник сказал ему: «Я сделаю всё, что смогу».

Несмотря на появившуюся надежду, весь остаток дня в роте Борис откровенно промаялся, даже в волейбол еле отстоял, а потом почти всю ночь проворочался без сна. Перед рассветом он, наконец, заснул, и снова ему приснился зеленоглазый «англичанин». Глинский во сне хотел его о чём-то спросить, но не успел — ещё до подъёма его разбудил Грозный-Ермаков:

— Подъём, отец-герой. Переодевайся в повседневку и лети в штаб. За предписанием. Оттуда — сразу на борт. Сегодня в девять.

Борис только глазами хлопнул. Иван Василич улыбнулся и протянул Глинскому его синий служебный паспорт: