Чтение онлайн

Известное дело, когда человек чего-нибудь очень ждёт, он даже в полётах птиц начинает видеть знамение. А Глинский очень ждал любой весточки с Родины. В таком состоянии, как у него, за долгожданный сигнал принять можно было всё что угодно… В таком состоянии легко совершить ошибку.

На следующее утро Борис решил сам наведаться на лагерную свалку, чтобы проверить — нет ли там еще какого-нибудь более «выразительного» сигнала. Для этого ему пришлось, вопреки статусу надсмотрщика, лично впрячься в волокушу с нечистотами. Охране он объяснил, что хочет заставить пленников вымыть наконец бочки для дерьма. А сделать это можно лишь рядом со свалкой, где после недавнего ливня ещё оставалась здоровенная лужа. Азизулла этот маневр одобрил — он старался далеко обходить полевые сортиры, даже курсантский, потому как воняли они невыносимо. А когда сам Азизулла портил воздух, то всегда бросал брезгливый взгляд в сторону туалетов, мол, это не я пукнул, это от сортира ветерком пахнуло… В пару по волокуше Глинскому достался Джелалуддин — длинный и худой, как смерть. На самом деле этого парня звали Валерием Сироткиным, и до службы он жил в Ленинграде. Дослужиться успел аж до ефрейтора. Борис как-то инстинктивно сторонился этого пленного. Во-первых, он не понимал, как этот длинный и костлявый, абсолютно непрактичный и не совсем адекватный парень умудрился выжить в Бадабере. Может, его подкармливают? Может, он не настоящий узник, а «подсадная утка»?

А во-вторых, в карточке ефрейтора Сироткина из той «дачной картотеки» была многозначительная приписка: «Возможно, ушёл добровольно и служит в банде». Вот так-то.

Так что Борис никаких бесед затевать с Джелалуддином не собирался, тот сам начал разговор, пока они тащили бочку. Охрана подотстала, спасаясь от вони, так что их никто не слышал.

— Слышь, Абдулрахман, помоги…

— Помощи просишь, а меня собачьим именем называешь?

— Слышь… Извини. Николай, помоги…

— А чё надо-то? Хлеба?

— Поносит меня сильно… Срать нечем, а всё равно выворачивает…

Глинский недобро усмехнулся:

— Жить хочешь?

— Хочу. Ты ж всё сам понимаешь…

Борис понимал. Если дизентерию не заглушить в самом начале, то может начаться эпидемия. И не только среди пленных, но и среди курсантов, с которыми какое-никакое, но всё же общение есть. А что делать с заразными — ну не в госпиталь же везти?! В расход, и дело с концом. С заболевшими пленными афганцами вообще никогда не церемонились, советских вроде берегли чуть больше, но, как говорится, до определенного предела.

Поэтому Валера-Джелалуддин понимал всё правильно: если его будут слишком часто видеть у сортира, то он — не жилец.

— Да, парень, хана тебе без моих комочков.

— Поможешь?

— Рассказывай, как сюда попал… Правду. Увижу, что врёшь, — ищи другую аптеку.

Бывший ефрейтор вздохнул и бесхитростно поведал Борису свою «военную» историю…

После десятилетки Валера хипповал и фарцевал, никуда поступать не стал и, как говорил участковый, «вёл антиобщественный образ жизни». В военкомат его отвели отец с дедом — заслуженным фронтовиком. Учился в Пушкине на связиста, в Афган напросился сам, хотя его и оставляли служить в учебке. Но Валера хотел вернуться домой героем, чтобы участковый отстал навсегда… Потом всё, как у всех, служба… Летом 1984 года командир роты отправил его вместе с водителем перегнать «радийку». Без обязательного в таком случае бэтээра сопровождения. Всего-то на пять километров — от части до ближайшей заставы. Машина заглохла как раз на полпути. Ни с родной частью, ни с заставой они с водителем связаться не смогли. Посидели, стало смеркаться. В конце концов, водитель пешком отправился на заставу, до которой всё же было чуть ближе, а Сироткин остался стеречь машину. Ясное дело, тут же подлетела банда… Отстреливаться Валера не стал. Надо сказать, шансов у него действительно не было. Ни одного. Он мог только героически погибнуть с автоматом в руках. В общем, сдался.

С бандой он действительно ходил, но в боевых действиях не участвовал, а ремонтировал трофейные передатчики. Главарь банды, деловой, как все афганцы, считал, что на пленном ефрейторе можно замутить маленький, но стабильный бизнес… И всё шло вполне себе ничего, Сироткина особо не обижали, даже женить собирались, но однажды Валера услышал проникновенную передачу по советскому радио и впал в панику насчет того, что его обвинят в измене Родине. Он испортил рацию, украл автомат и сбежал. Побег практически удался, Валера добрался до поста афганских вэвэшников-царандоевцев, но они, твари, в тот же вечер продали его в другую банду, каким-то залётным моджахедам. До Зангали его перепродавали ещё четыре раза… А уколы Валера переносил легче других, потому что к «дури» привык ещё с гражданки — так он сам и сказал. Слушая короткий рассказ, Глинский только зло щурился. Валера, конечно, не мальчик-пряник, но в плену-то он оказался из-за офицерского головотяпства. И что он после этого должен думать о Родине? Эх, Родина, Родина…

— Ну вроде не врёшь… Помогу, засранцу. Не бзди, прорвёмся!

Валера аж голову вскинул, как боевой конь:

— Так, а я чё? Я только «за»!

— Чего «за»? За — что?

Сироткин потёрся левой скулой о плечо и, понизив голос, пояснил:

— Ну, если тема какая возникнет… то я — «за».

— Какая тема?

— Ну, соскочить, там… Или вообще…

— «Вообще»… — передразнил бывшего ефрейтора Глинский. — Вон Наваз уже соскочил. И ещё парочку с собой прихватил. Вот тебе и «вообще».

Некоторое время они, сопя и покряхтывая, тащили волокушу молча. Наконец, Борис спросил:

— И много среди наших таких?

— Каких?

— Которые «за».

Сироткин еле заметно улыбнулся, показав дыру от трех выбитых зубов:

— Ну пара нормальных мужиков есть. Надёжных.

— И кто же?

— Не сдашь?

Глинский хмыкнул:

— Да ты уже на себя наговорил — хватит под завязку. Да ещё понос твой. Был бы мне резон тебя сдавать, я б уже вертухаям свистнул… Ты определись, парень. То помочь просишь, то не доверяешь… Прими решение.

Валера опустил голову:

— Одно дело — я сам, другое — пацаны.

«Надо же! — чуть не вслух восхитился Борис. — А мозги-то у парня ещё работают! Может, и правда, его эта „дурь“ меньше цепляет». Вслух он, однако, ничего не сказал, решив не давить на Сироткина. Захочет — сам скажет. И Валера сказал:

— Ну, надежные пацаны — это Абдулсалим и Хафизулла.

— А по-русски?

— Так… ну, Серега и Костя…

— И чего — Серега и Костя? Рожай, милый, мы почти пришли!

До свалки оставалось действительно всего ничего, и ленинградец Джелалуддин заторопился, будто решив всё же нырнуть с обрыва:

— Ну пацаны всё время Наваза вспоминают, афганца этого. Спорят, как надо было делать…

— И как же?

— Ну вариантов много разных. А ещё Костя говорит, что надо по этой теме с тобой посоветоваться…

— Со мной? С чего это?

— А он говорит, что ты офицер. Значит, умный. Можешь помочь.

— А с чего он взял, что я офицер?

— Так это… Ты ж с «духами» насчет отмены уколов тогда добазарился…

— И что? Ну добазарился…

— Так Костя говорит, только офицер мог добазариться…

От этой странной, но давшей верный результат логики Глинский чуть было не остановился:

— Да заебали вы уже меня в офицеры производить! Один мудак какой-то слух пустил, а за ним все — как бараны в маленькой деревне.

— Так я же…

— «Я же, мы же»… Завязывай языком мести, видишь, пришли уже.

Сироткин молча и послушно кивнул. Он явно признал в Абдулрахмане лидера и всем своим видом показывал, что готов выполнять любые его поручения.

…Свалкой назывался не очень каменистый склон, изрытый спускающимися вниз траншеями — каждая метров по двадцать длиной. Когда одна траншея заполнялась всякими отходами, параллельно ей рыли новую — почти до самого рва, на дно которого сливали нечистоты. А чуть подальше, на подъеме в гору, закапывали усопших пленников. Да и курсантов, бывало, тоже. Борис нервничал, дёргался, опасаясь, что почти заполнившуюся мусором траншею уже закопали — накануне сюда зачем-то гоняли узников-бабраковцев… Но, видимо, гоняли их по какому-то другому делу, поскольку мусорная траншея осталась открытой, незакопанной.

Борис даже дух перевёл, словно от того, закопали траншею или нет, зависела его жизнь.

Глинский помог Валере слить бочку с дерьмом в ров, а потом они вместе оттащили опорожнившуюся тару к большой и глубокой дождевой луже. На краю этого небольшого и весьма недолговечного «водохранилища» бывший ефрейтор встал на колени и долго с удивлением рассматривал своё отражение. Словно пытался узнать, а не узнавал. Глинский понимающе вздохнул. Своё отражение он разглядывать не собирался. В отличие от своих собратьев по крепостному сидению, Мастери прекрасно знал, как сам он выглядит, ведь с машин, которые он чинил, зеркала не снимали. Так что Борис был в курсе, что в свои двадцать семь выглядит — хорошо если на сорок пять, а не на полновесный полтинник. Сединой его припорошило очень прилично, на полголовы, не меньше… Куда там Вите Луговому по части быстрого старения с Глинским тягаться!