Чтение онлайн

– Иногда мне кажется, что я не хочу ехать, – сказала мне Селия вечером накануне своего отъезда в Прагу. Белые огоньки гирлянды оплели комнату, точно плющ. Мы сидели на полу в моей квартире, нянча в руках чашки с «Липтоном». Так у нас было заведено.

– Я знаю, – прошептала я, не желая, чтобы она уезжала. – Но ты должна шагнуть в мир. Ты должна увидеть, что он для тебя приготовил. И ты должна сама решить, что хочешь быть там целиком. Все мы будем здесь, когда ты вернешься.

Однако в глубине души я вовсе не была в этом уверена. Я знала, что она уедет и я изменюсь, и все начнет разъезжаться в разные стороны. Возможно, отныне и впредь мы не будем знать ничего, кроме расстояний и расставаний. Трудно было помешать мыслям блуждать между картинками будущего – переезды, вручение дипломов, новые рабочие места, любовь, семьи… Все это могло случиться слишком быстро, глазом моргнуть не успеешь. И все же я сказала ей, что нельзя жить в двух местах одновременно. Она должна выбирать. И вкладываться в это единственное место некоторое время – столько, сколько это «некоторое время» ей позволит.

Через пару недель после начала того семестра прибыл первый дневник из Праги. Она написала на обороте обложки: «Пообещай, что ты никогда не забудешь меня, потому что, если я буду думать, что ты меня забудешь, я никогда не уйду». Однажды мы нашли эту цитату в общежитии, вырезанную на старой деревянной койке. И она, увы, потеряла для нас часть своей ценности, когда мы узнали, что первым сказал эти слова Пятачок Винни-Пуху.

Было нечто особенное в возможности носить Селию с собой и читать о ее приключениях на бумажной странице, а не на экране. Осязаемость дневников брала верх над любой другой формой коммуникации. Она ощущалась иначе, чем текстовое сообщение, иначе даже, чем просто рассказ о случившемся «по горячим следам» при личной встрече. Не было «горячего следа». Не было необходимости докапываться до корней тайн, окружающих нас. Думаю, если когда-нибудь какой-нибудь великий историк доберется до наших симпатичных дневников, он, вероятно, придет к такому выводу: «Этим двоим было ясно очень немногое. Однако они пытались выяснять. Они влюблялись. Они искали Бога. Они любили создавать чудеса из повседневности. Но в первую очередь они подбадривали друг друга и делали друг друга сильнее. И это было самое главное».

В те первые недели сентября я проводила слишком много времени, делая записи для Селии на веранде нашей квартиры. Селия была первым человеком, которому я написала, что моя работа в Манхэттене окажется не совсем такой, на какую я рассчитывала.

Годом раньше пост представителя ООН представлял собой работу с частичной занятостью. Тот, кто служил представителем ООН, одновременно работал преподавателем английского как второго языка в иммиграционном центре на первом этаже дома, где была наша квартира. Когда в должность вступила я, преподавательские обязанности были с меня сняты. Предполагалось, что я буду посещать встречи и конференции в ООН, составлять резюме, готовить статьи и заседать в комиссиях, но все же эта должность и близко не давала достаточного количества работы на 38-часовую рабочую неделю.

Инспектор моей должности старался обеспечить мне постоянное рабочее место в штаб-квартире ООН. Например, я покупала офисные принадлежности. Однажды случился один момент, точь-в-точь как в фильме «Дьявол носит «Прада», когда я пыталась тащить по Лексингтон-авеню здоровенный офисный принтер, балансируя на каблуках. Но, если не считать нескольких часов в неделю, делать было особо нечего. В то время как мои соседи в поте лица трудились в Бронксе, я ехала на поезде в Манхэттен и пыталась как-то себя занять.

– Чтобы работать на этой должности, вы должны уметь ценить продвижение мелкими шажками, – сказала мне одна женщина во время профориентации в ООН, на которую я ездила первые две недели после начала работы. – Порой прогресс движется медленно, но будут и маленькие победы.

Я крепче, чем она могла бы себе представить, цеплялась за мысль о маленьких победах, когда поняла, насколько предельная занятость усиливает ощущение цели. Без работы чувствуешь себя беспомощной. Мне нужно было найти иной способ заполнить эти часы.

– Вы можете еще раз объяснить мне, с кем я говорю? – звучал в трубке голос с густым ирландским акцентом.

– Меня зовут Ханна. Я одна из волонтеров нового набора, живу над иммиграционным центром. Это сестра Маргарет?

– Да, это сестра Маргарет.

Где-то на ее стороне линии слышались грохот и отзвуки эхо.

Сестра Маргарет была исполнительным директором общественного центра, обслуживающего район Фордем. Центр предоставлял всевозможные услуги, от детского сада до приюта для матерей-одиночек. Когда я набрала в поисковике ее имя, в ответ мне был выдан только телефонный номер и адрес блога, который не обновлялся с 2008 года. Он мало отражал ту работу, которую сестра Маргарет вела в районе Фордем-роуд на протяжении последних тридцати лет. Если удавалось заставить ее усидеть на месте достаточно долго, чтобы рассказать историю целиком, она говорила, что все началось с миски супа и сэндвич-ролла. Это скромное начало в последующие тридцать лет привело к гораздо более значительному результату, чем очередь к благотворительной суповой кухне. В Бронксе появилась разветвленная организация, обслуживающая несколько групп населения, в том числе детей, бездомных мужчин и женщин, матерей-одиночек, иммигрантов и пациентов со СПИД/ВИЧ.

– Я ищу какую-нибудь дополнительную волонтерскую работу, – сказала я сестре Маргарет по телефону. – Мне порекомендовали…

– О, приходите же, приходите! Мы с удовольствием вас примем.

– И когда мне…

– Можете прийти сегодня. Приходите прямо сейчас! Если пойдете направо от своего дома и повернете направо там, где дорога раздваивается у супермаркета «Си-Таун», справа увидите наше здание. Там есть вывеска! До скорого! – и в трубке воцарилась тишина.

Никаких препятствий. Никакого обсуждения. Никакого «мы перезвоним вам, если решим, что вы нам подходите». Просто – приходи. Приходи прямо сейчас. Приходи какая есть. Через считаные минуты я выбежала из дома, повернула у магазина «Си-Таун» и вскоре уже шла по длинному коридору, по обе стороны которого тянулись классы, полные малышей из района Фордэм-роуд; стены были сплошь покрыты детскими рисунками на темы осенних листьев.

– Вы можете вставить нас в ту штуку, о которой все говорят? – это был один из первых вопросов, которые она мне задала. Я шла по пятам за сестрой Маргарет, которая показывала мне классные комнаты – там доставали закуски из ярких ланчбоксов и выпутывали сэндвичи из оберточной фольги.

– В ту штуку?.. – переспросила я.

– Ну да, где люди общаются. Какая-то штука в компьютере. Вы же ладите с компьютерами, верно?

– Вы имеете в виду Фейсбук? – догадалась я.

– Да! Вот именно! Все постоянно твердят мне, что нам это необходимо.

– Да, – уверенно ответила я. – Конечно, это я сделать могу.

И она тут же повела меня в свой кабинет, знакомиться с двумя другими женщинами, которые работали в офисе детского сада.

– Сандра! Шелли! Вы должны познакомиться с нашей новой девочкой-волонтером. Она некоторое время поработает с нами!

Они освободили для меня место. Выделили мне стол. Опять возникло то же чувство – чувство принадлежности. Чувство, что ты желанна – такая, какая есть.

Нью-Йорк навсегда останется моим и не моим городом. Полагаю, я буду жить в этом непримиримом противоречии, пока мои волосы не поседеют и не выпадут. Я никогда не бываю достаточно спокойна, чтобы неподвижно высидеть ежедневную дорогу на работу и с работы. Я из тех, кому нужно постоянно что-то делать, а это не слишком хорошо вписывается в поведение обычных нью-йоркских пассажиров. Все время, что я жила в Нью-Йорке, я пыталась завязывать разговоры. Мне хотелось расплющить слово «незнакомец» кувалдой. Вот чего не знали обо мне люди, которые ехали вместе со мной в подземке: я нашла способ еще долго носить их с собой после нашего расставания. Я думала о них, пока мы сидели рядом. Я вписывала их в письма.

Я всегда была такой. Я наблюдатель по натуре. Или просто слишком неравнодушная. Не знаю, в чем именно дело, но я наблюдала за бездомным, выступавшим с речью все тридцать секунд, что он шел по вагону. Я не отводила глаз от откровенно неряшливой полуодетой женщины, воинственной и бессвязно бормочущей, и никак не могла понять, почему никто не желает оторваться от книги, чтобы посмотреть на нее.

Мои глаза метались по вагону, нарезая круги вокруг всех деталей, таких неприметных, что их легко упустить. Вот двое, которые ссорились в углу вагона, пытаясь не повысить голос громче приглушенного шепота. Он – отстраненный. Она – побежденная. Женщина, крепко обнимающая ребенка, прижимающая его к себе при каждой остановке. Ребенок в пушистой шубке оказывался все ближе и ближе к ее груди. Она была такой настороженной. Такой тихой. И продолжала то и дело целовать малыша в лобик и притягивать к себе, словно говоря: «Подожди, не перерастай меня пока, пожалуйста!» Девушка напротив меня, перепробовавшая все способы прогнать дремоту. Я не могла не смотреть, как она кладет ногу на ногу, то левую на правую, то правую на левую.