Чтение онлайн

— Пойдем, потанцуем? — спросил Лаймон.

— Нет. Спать пойду.

В комнате никого не было. Днем, в суматохе приготовлений, я не заметила, как она изменилась, наша комната.

Кровать Ганнули была покрыта не белым пикейным одеялом, а темно-зеленым суконным — казенным. Исчезла со стены рамка с массой смешных фотографий — «выставка», как мы насмешливо ее называли. На месте «выставки» осталось на стене темное прямоугольное пятно. Исчезли наивные салфеточки с собачками, кошечками и целующимися голубками — вышивки Ганнули. Даже скатерти на столе нет — холодно блестит клеенка.

Пусто. Грустно. И музыка доносится снизу тоже грустная…

 Я не слышала, как пришли Расма и Юзя. А утром они не слышали, как я оделась и ушла к папе.

Голова была тяжелая, кружилась. Противно даже подумать о еде. Пришла, села в уголок дивана. Папа и Тоня переглянулись.

— Что-нибудь случилось? — спросил папа.

— Нет. Просто…

— Просто лишнее выпито было? — рассмеялась Тоня. Принесла мне стакан удивительно вкусного, крепкого, горячего чаю.

— Пей. Говорят, помогает.

Она собирала братика на прогулку, и я вызвалась пойти с ним.

Мороза как не бывало. Яркое солнце заливало сквер. Прыгали, дрались, чирикали воробьи. В песочнице малыши пристроились лепить свои «куличики». Девочки-школьницы, бросив на скамейку пальто и портфели, скакали через веревку. Я загляделась на них и не заметила, как в сквер вошла мать Славки с Антанасом.

Обернулась случайно, а Антанас идет вдоль скамейки сюда, ко мне. Идет медленно и терпеливо. Два-три шага — вот и все, что он может сделать. Я не могла оторвать от него глаз.

Нет, он совсем не похож на Славку. Глаза голубые. Ресницы, брови — светлые. Нисколько не похож.

Но чем больше я вглядывалась в Антанаса, тем сильнее проявлялись в нем какие-то внешне, наверно, неуловимые отцовские черточки.

Вот он отдохнул. Собираясь идти, сдвинул брови. Совсем по-славкиному сдвинул. Тоненькие, едва намеченные, они сошлись на переносице. И точно как у Славки, морщинка-стрелка перерезала лоб.

На третьем шагу, силясь сделать четвертый, Антанас закусил нижнюю губу. И Славка так же прикусывает, когда ему трудно.

Воробьи с криком подрались на асфальте. Антанас, крепко держась за скамью, обернулся к ним и засмеялся. Глаза его стали щелочками, как у Славки.

Скамья в сквере длинная — от одного входа до другого. Антанас дошел до меня, остановился, сердито посмотрел в упор. Вот уж это был совсем не Славкин взгляд.

Я отодвинула коляску и встала, давая ему дорогу.

— Как не стыдно, Антанас! — Мать Славки подошла ко мне.— Мог бы пойти обратно.

Антанас и на нее посмотрел мрачным взглядом исподлобья, сказал коротко:

— Не мог.

— Упрямый,— вздохнула женщина и нагнулась к коляске: — Какой славный! Мальчик? Сколько ему?

— Пять месяцев.

— Славный мальчик,— повторила старуха и вздохнула.— И наш был такой же… до болезни. Детский паралич. Теперь-то есть средства. Тогда не было. Вот и…— Она горестно покачала головой.

Вот на свою мать Славка очень похож. Даже клычок из-под верхней губы, когда она говорила, выглядывал— такой же остренький и косенький. Совсем седая. Наверно, добрая. Словоохотливая.

Но что мне теперь до этого?

— Лечим, лечим,— продолжала женщина.— Сын ничего для него не жалеет. Теперь вот на юг надумал. Грязи какие-то, что ли…

Пришли папа с Тоней. Завязался общий разговор о детях, об их болезнях, шалостях и капризах. А Антанас все ходил и ходил. Только уже не три, а два шага всего удавалось ему сделать без отдыха. И все чаще сдвигались светлые бровки, а губа все время была прикушена.

Мне хотелось подойти к Антанасу и помочь ему ходить. Просунуть руки ему под мышки, сцепить их на груди и водить, водить.

«Вот это-то и надо было сделать тогда, в тот солнечный, праздничный день,— с горечью подумала я.— Почему, почему я тогда не спустилась вместе со Славкой?»

Тогда мне было просто очень жалко Антанаса. Теперь я вдруг поняла Славку. Будь это мой сын, я бы тоже брала на вечера «халтурку», чтоб отправить его на юг лечиться. Я бы никогда не потеряла веры в то, что он поправится. Станет такой же, как Вова из скверика возле общежития. Сколько в Антанасе упорства! Ходит и ходит, цепляясь за скамейку. Как хочется ему стать таким, как все!

Братик проснулся, расплакался. Мы ушли домой. Я подошла к окну и все смотрела на Антанаса. А он все ходил, ходил.

— В меланхолии что-то дочка,— сказал папа.

— А вот мы ей сейчас поправим настроение.— Тоня сзади подошла ко мне, предупредила: — Не оборачивайся,— и надела что-то мне на голову. Что-то мягкое, пушистое.

Взяла меня за плечи, подвела к зеркалу. Беленькая нейлоновая шапочка — вот что это было. Узенькая, в виде полоски между волосами на лбу и уложенными на затылке косами. Прелестная маленькая шапочка, прикрывающая уши. С темно-красной булавкой для украшения.

Я смотрела в зеркало и думала: «Я это или не я?» Волосы совсем черные. И глаза тоже, хотя они у меня карие. Красивая девушка смотрела на меня из зеркала.

— Ой! — только и сказала я, насладившись этим зрелищем.

— И это еще не все! — лукаво рассмеялась Тоня.— Надень пальто.

Зимнего пальто у меня нет. Когда наступают холода, к воротнику темно-красного демисезонного пальто пристегивается на пуговках старенький котиковый [12] воротник. Тогда пальто становится зимним.

Тоня сняла старый воротник. На его место пристегнула новый — тоже из белого нейлона. Это было изумительно.

— То-оня! — прислонившись головой к ее плечу, пропела я.— Какая ты хо-орошая!

— Правда? — очень довольно удивилась Тоня.— Оказывается,—обратилась она к папе,— наша дочь — продажная душа. И вообще тряпичница и гадкая девчонка, которая напилась на свадьбе.

— Надо бы ее выдрать,— озабоченно сказал папа.— Иначе, вот увидишь, вечером она нарядится в нейлон и убежит на свидание.