Чтение онлайн

12.

6. Здравый смысл человечества лишь поддерживает эти умозаключения и, таким образом, понуждает нас к рассмотрению по аналогии. Он чувствует, что сама идея откровения подразумевает настоящего информатора и проводника, причем непогрешимого, не просто абстрактное провозглашение истин, неизвестных, прежде человеку, или летопись истории, или результат древнего исследования, но проповедь и наставление, обращающееся к тому или иному человеку. Об этом свидетельствует популярное представление, которое получило развитие среди нас со времен Реформации, что Библия сама по себе является таким руководством, и это представление преуспело в свержении господства Церкви и Папы по той самой причине, что Библия явилась конкурирующим авторитетом, вытесняющим их без сопротивления. И поскольку мы обнаруживаем факты, что боговдохновенная книга не приспособлена или не предназначена для того, чтобы содействовать этой цели, мы вынуждены вернуться к настоящему Руководителю – Церкви, которая в эпоху нашего отвержения ее была признана как толкователь Священного Писания, согласно времени и обстоятельствам, и как арбитр всей истинной доктрины и священной практики для ее детей. Мы чувствуем потребность, и Церковь только одна из всех вещей под Небесами обеспечивает ее. Нам говорят, что Бог сказал. Где? В книге? Мы проверили это и разочаровались; нас разочаровывал святейший и благословенный дар не из-за собственного дефекта, но из-за того, что он использовался для цели, для которой он не был предназначен. Ответ эфиопа, когда Святой Филипп, спросил его, понимает ли он то, что читает, – это голос натуры: «Как могу разуметь, если кто не наставит меня?» 76 Церковь берет на себя эту обязанность наставления; она делает то, что никто и ничто, кроме нее, не может сделать, и в этом тайна ее могущества. «Человеческий ум, – было сказано, – желает освободиться от сомнений в религии; и учителю, который претендует на непогрешимость, легко верить по его простому слову. Мы видим постоянно претендентов на непогрешимость среди нас. В Католицизме Церковь претендует на это; она избавляет себя от конкурентов, опережая их. И вероятно в глазах ее детей самым убедительным аргументом в пользу ее непогрешимости является тот, что она единственная из всех Церквей осмеливается претендовать на непогрешимость, как будто тайный инстинкт и непроизвольные опасения сдерживают те соперничающие общины, которые так далеко заходят в своем влиянии на нее» [13]. Эти цитаты, какими бы ни были неправильными их формулировки, несомненно, выражают великую истину. Самый очевидный ответ на вопрос, почему мы уступаем авторитету Церкви в вопросах и делах веры, есть тот, что какой-то авторитет должен существовать, если дано откровение, а других авторитетов нет, только Церковь. Откровение не получено, если не было никакими авторитетами решено, что оно получено. По словам Святого Петра к ее божественному Творцу и Повелителю: «К кому нам идти?» 77 И не следует также забывать, что Священное Писание четко называет Церковь «столп и утверждение истины», и дает ей завет, что «Дух Мой, который в Тебе, и слова Мои, которые Я вложил в уста твои, не отступят от уст твоих и от уст семени твоего, говорит Господь, отныне и до века» 78 [14].

13.

7. И если само требование непогрешимого суда в религиозных спорах имеет такое большое значение и вызывает такой интерес во все века, то тем более оно приветствуется во времена нынешние, когда человеческий интеллект такой деятельный, мышление такое плодотворное, а мнения такие разнообразные. Абсолютная потребность в духовном верховенстве есть в настоящее время самое сильное из доказательств в пользу факта его существования. Конечно, либо объективное откровение вообще не было бы дано, либо оно должно было быть обеспечено средствами для того, чтобы внушить миру свою объективность. Если Христианство есть социальная религия, каково оно, конечно, и есть, и если оно основано на определенных идеях, признанных божественными или вероучительными (что здесь и предполагается), и если эти идеи имеют различные аспекты и производят различное впечатление на различные умы, а, следовательно, проявляются в сложном развитии истины или лжи, или их смешения, как мы видим, какая власть будет законной в этих противоречивых обстоятельствах, кроме верховного авторитета, управляющего и примиряющего индивидуальные суждения с божественной истиной и признанной мудростью? В варварские времена намерение достигалось через чувства; но в эпоху, когда разум, как его называют, является мерилом истины и права, всякому, кто хоть немного связан с миром, совершенно очевидно, что, если вещи предоставлены самим себе, каждый индивид будет иметь свой собственный взгляд на них и идти своим путем, и даже если двое или трое будут в согласии сегодня, они утратят согласие завтра; что Священное Писание все время будет прочитываться в противоположных смыслах, и история, согласно поучительной басне, будет иметь для различных пришельцев серебряный щит или золотой; что мировоззрение, вкус, предубеждение, страсть, партия или каприз не найдут никакой общей системы измерений, если нет какой-то верховной власти, чтобы управлять мнениями и принуждать к соглашению.

Не может быть никакой комбинации на основе истины без голоса истины. Как культивирование раскрывает новую окраску цветков, а приручение изменяет характер животных, так и образование создает потребность в развитии различных мнений; и хотя пока невозможно обосновать первые принципы, на которых все остальные объединятся, крайне неразумно ожидать, что один человек уступит другому, или что все уступят одному. Я не утверждаю, что нет вечных истин, как например, провозглашает поэт [15], которые все признают в частном порядке, но утверждаю, что этого недостаточно для доминирования, чтобы появилась основа общественного объединения и действия. Единственное общее убеждение в вопросах поведения – это авторитет, то есть (когда речь идет об истине) суждение, которое мы считаем выше нашего собственного. Если Христианство как социально, так и догматически предназначено для всех времен, то оно должно иметь, говоря человеческим языком, надежного толкователя. Иначе вы добьетесь единства формы при утрате единства учения или добьетесь единства учения при утрате единства формы; вам придется выбирать между пониманием мнений и разделением на партии, между свободомыслием и сектантским заблуждением. Вы можете быть терпимы или нетерпимы к противоречиям мышления, но противоречия вы будете иметь. Англиканская Церковь предпочитает пустое единообразие непогрешимому престолу, а секты Англии бесконечно разделены. Германия и Женева начали с гонений, а закончили скептицизмом. Доктрина непогрешимости – менее жестокая гипотеза, чем такая жертва верой или милосердием. Непогрешимость защищает объект, одновременно придавая ему определенность и силу в вопросах Откровения.

14.

8. Я назвал доктрину непогрешимости гипотезой: пусть она рассматривается так ради доказательства, то есть, пусть она будет считаться просто позицией, не поддерживаемой никакими прямыми свидетельствами, но имеющей необходимость в фактах и возможностях, и примиряющей их друг с другом. Эта гипотеза, на самом деле, поддерживается и действует в большей части христианского мира и с незапамятных времен; но пусть это совпадение объясняется необходимостью. Более того, она – не голый или изолированный факт, но одушевляющий принцип большой системы вероучения, который необходим, и который сам по себе не мог появиться; но опять же, пусть эта система будет просто названа ее развитием. Но даже как гипотеза, которая была выдвинута одним из различных вероисповеданий, она не может быть легко отброшена в сторону. Какую-то гипотезу, ту или иную, все стороны, все полемисты, все историки должны принять, если они вообще хотят говорить о Христианстве. «Текстовая Книга» Гиселера специализирована на сухом анализе христианской истории; и все же, при подробном рассмотрении ее можно найти, что она основана на положительной и определенной теории, и что факты склоняются в ее пользу. Такой скептик, как Гиббон, принимает одну гипотезу, а такой ультра-возвышенный человек, как Барони, принимает другую. Школа Херда и Ньютона считает единственно верным взглядом на историю, что христиане спали веками, кроме тех, кого историки называют еретиками. Другие говорят, как будто бы присяга верховенству или cong'e d''elire 79 могла бы быть сделана границами учения Святого Амвросия, и они подгоняют Тридцать Девять Статей под пылкого Тертуллиана. Вопрос заключается в том, какая из всех этих теорий самая простая, самая естественная, самая убедительная. Конечно, понятие развития под непогрешимым авторитетом не является менее серьезной, менее выигрышной гипотезой, чем гипотезы случайности и совпадения событий или влияния восточной философии, или деятельности Антихриста, объясняющей возникновение Христианства и формирование его теологии.

В отношении богооткровенной доктрины, данной нам свыше в Христианстве, я утверждаю, во-первых, что, вследствие своего интеллектуального характера, она прошла через умы многих поколений людей и была применена ко многим целям, а также исследовались ее необычные возможности, значения и отношения, поэтому она не могла не вырасти и не развиться с течением времени в большую теологическую систему; во-вторых, если развитие должно быть, а Откровение – небесный дар, то Тот, Кто его дал, не дал бы его, если бы не мог обезопасить этот дар от извращения и порчи, поэтому всякое развитие доктрины, которое происходит с ней вследствие необходимости ее природы, или, другими словами, то самое интеллектуальное действие, которое является органом развития доктрины через последовательные поколения, должно было, насколько оно может претендовать на то, чтобы быть поставленным во главе Откровения, быть в своих определениях непогрешимым.

Отталкиваясь от этих двух пунктов, я перехожу к вопросу о том, есть ли в истории Христианства исполнение того предвосхищения, на котором я настаивал, выросли ли в действительности учения, обряды и обычаи вокруг Апостольского Символа веры и проникли ли они в его догматы, потребовав стать частью Христианства и напомнив те дополнения, в поисках которых мы находимся. Ответ заключается в том, что такие дополнения существуют, и что они находятся именно там, где их можно было бы ожидать, в надежных местах и обителях старой традиции, в Латинской и Греческой Церквях. Позвольте мне подробнее остановиться на этом моменте.

2.

Итак, если идея Христианства, изначально дана нам с небес, она не может не содержать в себе многого, что мы лишь частично сознательно признаем как составляющие этой идеи, а остальное – только бессознательно; и если Христианство с небес, то все, что обязательно включено в него и развивается – от Бога, и если, с другой стороны, действительно есть большие прибавления, претендующие на то, чтобы быть его истинными и законными результатами, то наше первое впечатление, естественно, состоит в том, что эти прибавления и должны быть именно тем развитием, которое они провозглашают. Более того, сама система, в которой доктрины были созданы, их возвышенная древность (high antiquity), но все же, существующая перспектива, их постепенное формирование, но все же, точность, их гармоничный порядок, – все это самым решительным образом направляет наши представления к вере в то, что учение, столь согласованное с самим собой, столь хорошо сбалансированное, столь молодое и столь старое, не устаревшее после стольких веков, но до сих пор еще энергичное и прогрессивное, имеет то самое развитие, задуманное в Божественном Плане. Эти доктрины принадлежат к одной семье, и они напоминают, коррелируют, подтверждают или иллюстрируют одна другую. Одна предоставляет собой доказательство другой, а все – каждой из них; если одна доказана, другая становится вероятной; если одна или другая вероятны, то по разным причинам, каждая добавляет другой вероятности. Доктрина о Воплощении предшествует доктрине Посредничества и является архетипом для Священного принципа и заслуг Святых. Из доктрины Посредничества следуют доктрины Искупления, Евхаристии, достоинства Мучеников и Святых, молитвы им и их культ. Священный принцип имеет своей основой так называемые Таинства, единство Церкви и Святого Престола, как типа и Центра, авторитет Соборов, святость обрядов, почитание священных мест, святынь, икон, сосудов, мебели и облачений. Из Таинства Крещения развиваются доктрины Конфирмации, Епитимьи, Чистилища и Отпущения грехов, Евхаристия развивается в Реальном Присутствии, поклонении Телу Христа, Воскресении тела и почитании мощей Святых. Кроме того, доктрина Таинств ведет к доктрине Оправдания, доктрина Оправдания – к доктрине Первородного Греха; доктрина Первородного Греха – к доктрине достоинства Целибата. Каждое отдельное развитие независимо от другого, но они соединены перекрестными отношениями и срастаются, растут вместе от одного корня. Евхаристия и Реальное Присутствие – части единого, почитание Святых и их мощей – части единого, также ходатайство Святых и Искупительное Состояние, и опять же соотносятся Евхаристия и Искупительное Состояние, а Целибат – характерная черта Монашества и Духовенства. Должно принять целое или отвергнуть целое; раздробление ослабляет, а удаление калечит. Недостаточно принять все, кроме чего-либо столь же принадлежащего целому, как любая другая часть; а с другой стороны, важно принять любую часть, и перед тем, как вы будете знать, что вы хотите принять, вы можете прийти к строгой логической потребности принять целое.

3.

Далее, мы должны принять во внимание, что от начала и до конца нет другого развития, кроме того, которое имеет ныне христианский мир; никакого другого развития из всего, что есть известного, постоянного, достаточного, чтобы заслужить это название. В первые века еретические доктрины были, по общему признанию, бесплодны и недолговечны и не могли устоять против Католицизма. Что касается Средних веков, то мне неизвестно, чтобы какая-то Церковь, кроме Греческой, представляла более чем отрицательную оппозицию к Латинской. И сейчас, подобным образом, Тридентский Символ веры не встречает никакого конкурирующего развития; нет никакой системы-антагониста. Критики, возражений, протестов достаточно, но не хватает положительного учения; редки попытки какой-либо оппонирующей школы выдвинуть собственные доктрины, чтобы затем исследовать их смысл и содержание, определить их отношение к декретам Трента и дистанцироваться от них. И если в какое-либо время такая попытка случайно предпринималась, тогда возникало непреодолимое противоречие между частями разработанной так теологии, начиналась война принципов; кроме того, становилось невозможным согласовать эту теологию с общим направлением определений, в которых встречались ее элементы, и далее появлялись неточности и софистика у авантюристов, которые стремились привести их в последовательность [16]; также наблюдалось преобладающее мнение об истинности таких представлений, молчание авторитетов, избегание ими безнадежного предприятия и препятствования спору других, и откровенные намеки людей, что они считают, что и учение, и обычай, древность и развитие имеют очень мало значения; и наконец, появлялось очевидное отчаяние даже у лучших людей, которые впоследствии, когда они вынашивали большие планы относительно изменения языческого мира, боялись обращаться к вопросам вероучения, которые были изменены, чтобы через открытую дверь не потерять то, что они имеют, вместо получения того, чего они не имеют. К весомости рекомендации, которую этот контраст придает развитию, обычно называемому католическим, должен быть добавлен аргумент, который является результатом совпадения последовательности и постоянства этого развития с его притязанием на непогрешимую санкцию, – притязанием, существование которого в том или ином месте Божественного Предопределения, как мы уже рассмотрели ранее, имеет априорную вероятность. Учитывая все эти обстоятельства, я думаю, что мало кто станет отрицать очень сильную презумпцию того, что если в Христианстве должно быть и есть на самом деле развитие, то доктрины, выдвигаемые последовательно сменяющимися Римскими Папами и Соборами в течение многих веков этим развитием и являются.

4.

Еще одна презумпция в пользу этих доктрин вытекает из общего мнения мира о них. Поскольку Христианство едино, то все его доктрины – обязательное развитие из единого, и если это так, то они имеют необходимость согласования друг с другом и формируют единое целое. Сейчас мир полностью определяется таким взглядом на развитие, который претендуют на название Вселенского. Это название предполагает, что доктрины принадлежат к одной семье и находятся в одной богословской системе. Едва ли необходимо заниматься доказательством этого, как убеждают нас их противники даже более энергично, чем их поборники. Их противники заявляют, что выступают не против одной или другой доктрины, но против всех сразу; и они, кажется, протестуют с удивлением и недоумением, если не сказать, с благоговением, перед последовательностью, которую они считают сверхчеловеческой, хотя и не допускают, чтобы она была божественной. Система признается всеми сторонами имеющей характер целостной и неделимой, как вначале, так всегда. Отсюда такие изречения как «Tota jacet Babylon» 80 в двустишии. Лютер сделал лишь часть работы, Кальвин – другую часть, Социни закончил работу. Согласиться с Лютером и отвергнуть Кальвина и Социни было бы, согласно этому изречению, все равно, что жить в доме без крыши над головой. Это, я утверждаю, не частное суждение того или иного человека, а общее мнение и опыт всех стран. Это чувствуют два великих разделения религии: Римско-Католическое и Протестантское, между которыми идет спор; это чувствуют скептики и либералы, которые являются наблюдателями конфликта; это чувствуют философы. Есть школа богословов, признаю, дорогая для моей памяти, которая не чувствует это; и ее возражения будут иметь свой вес до тех пор, пока мы понимаем, что частная теология, которую она отстаивает, не имеет предписания успеха, никогда не реализовывалась в действительности, а если была реализована на некоторое время, то это не имело никакого продолжения; более того, когда она была введена в действие человеческим авторитетом, она едва ли вышла за пределы бумаги или организационно-правовых форм, в которых она была воплощена. Но, даже учитывая значение этих уважаемых имен, нужно сказать, что они не являются более чем исключением в общем правиле, таким, которое бывает в каждой теме, которая берется для обсуждения.

5.

И это общее свидетельство единства Католицизма простирается к его прошлому учению относительно настоящего, также как и к частям его настоящего учения, связанным друг с другом. Никто не сомневается, за тем исключением, которое только что было допущено, что по вероисповеданию римо-католики – наследники и представители Средневековой Церкви, а также, что Средневековая Церковь – законный наследник Никеи; даже допуская, что речь идет о том, нельзя ли провести черту между Церковью периода Никеи и Церковью, которая предшествовала ей. В целом, все стороны сходятся во взглядах, что из всех существующих систем нынешнее вероисповедание Рима – фактически самая близкая аппроксимация к Церкви Отцов, хотя некоторые, возможно, думают, что они еще ближе к Церкви Отцов на бумаге. Если бы Святой Афанасий или Святой Амвросий внезапно вернулись к жизни, нет сомнений, какое вероисповедание они бы выбрали, чтобы оно было их собственным. Все, несомненно, согласятся, что эти Отцы, независимо от того, какими бы ни были их собственные мнения, какие бы протесты они ни выражали, нашли бы себя в одной вере вместе с такими людьми как Святой Бернард или Святой Игнатий Лойола, или с одиноким священником в его жилище, или в священной общине сестер милосердия, или в необразованной толпе перед алтарем, чем с Учителями или последователями любого другого вероучения. И разве мы не можем добавить, что те же самые Святые, которые когда-то жили один в изгнании, другой в посольстве в Трире, если пошли бы дальше на север и странствовали бы, пока не достигли бы другого прекрасного города, расположившегося среди рощ, зеленых лугов и спокойных потоков, то святые братья отвернулись бы от многих высоких приделов и торжественных монастырей, которые они бы нашли, и спросили бы путь к какой-нибудь маленькой церкви, где бы Месса была отслужена в многолюдном переулке или одиноком пригороде? А с другой стороны, может ли кто-либо, лишь услышав имя и поверхностно прочитав историю, сомневаться хотя бы в течение одного мгновения, как народ Англии, в свою очередь, «мы, наши принцы, наши священники, и наши пророки», Палаты Лордов и Общин, Университеты, Церковные Суды, торговые центры, большие города, церковные приходы, поступили бы с Афанасием – тем Афанасием, который тратил долгие годы в борьбе против суверенов за богословский термин?

1. Doctrine of Justification, Lect. xiii.

2. Butler's Anal. ii. 3.

3. Proph. Office, Lect. xii. [Via Med. vol. i. pp. 292-3].

4. ii. 3; vide also ii. 4, fin.

5. Analogy, ii. 4, ad fin.

6. Proph. Office, x. [Via Med. p. 250].

7.[ Там же. pp. 247, 254.]

8. Arians, ch. i. sect. 3 [p. 82, ed. 3].

9. Proph. Office [Via Med. vol. i. p. 122].

10 .[«Весьма обычно смешивать непогрешимость с несомненностью, но эти два слова обозначают вещи, абсолютно отличные друг от друга. Я помню определенно то, что я сделал вчера, но все же моя память ненадежна. Я абсолютно уверен, что два плюс два составляют четыре, но я часто делаю ошибки при долгом прибавлении сумм. Я не имею никакого сомнения, что Джон или Ричард – мой верный друг; но я раньше доверял тем, кто обманул меня, и я, возможно, сделаю так снова перед тем, как умру. Я абсолютно уверен, что Виктория – наш монарх, а не ее отец, Герцог Кентский, без каких-либо претензий для себя на дар непогрешимости, так как я могу совершить добродетельный поступок, не будучи непогрешимым. Я могу быть уверен, что Церковь непогрешима, пока я сам чрезвычайно подвержен ошибкам; иначе я не могу быть уверен, что Высшее Бытие непогрешимо, пока я не непогрешим сам. Уверенность направлена к одному или другому конкретному утверждению. Я уверен в утверждениях номер один, два, три, четыре или пять, по одному, в каждом самом по себе. Я могу быть уверен в одном из них, но не уверен в остальных: то, что я уверен в первом не делает вероятным, что я уверен во втором: но если бы я был непогрешим, тогда я должен был бы быть уверен не только в одном из них, но и во всех». – Essay on Assent, ch. vii. sect. 2.]