Чтение онлайн

СССР был «моноорганизационным» индустриальным обществом, где все сферы публичной активности контролировались из центра. Потеря государственной целостности, соответственно, подрывала функциональную целостность всех современных институтов. Главное, без действенных публичных институтов сделались невозможными практически любые коллективные действия на уровне выше семейных или клановых связей, эта ситуация стала самовоспроизводящейся. С индивидуальной точки зрения члена элиты, теперь наиболее разумным образом действий стало разграбление государственных активов, чтобы затем, после нескольких удачных заходов, перевести награбленное за границу. Чтобы выжить и править в новой ситуации распада, правители сами фактически ослабляли собственные государства, поскольку коррупционная зависимость чиновничества, полиции и судебной власти стала необходимым условием для обогащения и политического контроля посредством личного покровительства. Такие традиционные сферы государственных интересов, как военное строительство или подавление внутренних протестов, отпали и оказались излишними в условиях, когда мировая геополитика направляется гегемоном и лице США и глобальными финансовыми институтами. Все бывшие советские республики провозгласили себя рыночными демократиями, хотя и с разнообразными «национальными особенностями», неуклюже оправдывающими примитивный монополизм их правителей.

Приватизация нанесла сокрушительный удар и прежде смелой интеллигенции, чьи некогда престижные и надежные рабочие места и профессиональные связи пыли встроены в государственные институты. Интеллектуалы и общественные критики обнаружили, что их уровень жизни постыдно упал, что в политическом отношении их обыграли, а заодно лишили идеологического голоса, поскольку их либеральные и националистические программы были цинично перехвачены и извращены. Более того, масштабный сдвиг властных приоритетов и стратегий элит — от государственного промышленного производства и усиления вооруженных сил времен сверхдержавы к отныне частной безопасности, сырьевому экспорту и финансовым спекуляциям — привел к неожиданно приемлемой политической изоляции посткоммунистической олигархии, создав пропасть от остального населения. В недавние советские времена технические и культурные специалисты, квалифицированные и даже простые рабочие имели коллективное влияние, поскольку их знания, труд и патриотизм были необходимы сверхдержаве. Теперь же, в наступившей разрухе, они не играли роли даже в качестве избирателей и налогоплательщиков. Что могут дать забастовки на обанкротившихся останавливающихся заводах, к чему выходить на улицы с дискредитировавшими себя лозунгами национальной независимости и рыночных реформ, какой смысл участвовать в кампаниях политиков, которые все оказались предателями? Перестроечная атмосфера народного воодушевления и надежд на лучшее будущее внезапно сменилась циничной апатией, повседневной бытовой борьбой за экономическое и социальное самосохранение, страхом перед уличным криминалом и отчаянным желанием эмигрировать. Вместо западноевропейской земли обетованной постсоветские государства оказались в куда более жестких реалиях, скорее напоминающих ближневосточные.

Рэндалл Коллинз и Иммануил Валлерстайн в свое время верно определили структурные тенденции, указывавшие на скорый конец коммунизма. Коллинз сосредоточил внимание на парадоксе советского могущества — в момент достижения своего пика, сверхдержава столкнулась с непосильными геополитическими издержками. Он также, верно, прогнозировал государственный коллапс в результате внезапного массового отступничества подчиненных элит национальных республик и государств-сателлитов в качестве защитной реакции на политическую недееспособность имперского центра. Но модель Коллинза не могла предсказать ни скорости развития событий, ни выбора действий Москвы в рамках ее сверхдержавных дилемм.

Валлерстайн пошел дальше в своем анализе доступных вариантов, предсказав геополитический маневр советского руководства и успешное возвращение к капитализму в рамках общеевропейского континентального альянса. В жестко ограничительной идейной атмосфере холодной войны практически никто, включая самих советских реформаторов, не рассматривал такую возможность всерьез. Увы, Валлерстайн недооценил масштаб институциональных проблем, заложенных в национальном федерализме и в инерционной силе промышленных министерств СССР. Все государства — наследники Союза вернулись к капитализму, по в крайне ослабленном виде, поэтому вернулись к периферийным вариациям капитализма. Вместо великого пакта с позиции сверхдержавы о более почетном коллективном вхождении в мировую капиталистическую иерархию номенклатура распотрошила и разбазарила советские активы в панических попытках защитить индивидуальные олигархические позиции как от горбачевских чисток, так и от народного бунта. В основе своей, на макроуровне мирового капитализма, теория Валлерстайна оказалась верна. Но как раз в силу своей «макроскопичности», взятая сама по себе, эта теория не смогла предсказать обескураживающий провал советской номенклатуры, в решающий момент оказавшейся институционально неспособной на коллективные действия ради реализации наилучшей для них самих исторической возможности. Это должно стать серьезным предупреждением: олигархические элиты, разрозненные институционально, ослепленные идеологическими предрассудками и подавляющие альтернативные дискуссии, могут в момент кризиса серьезно навредить не только самим себе, но и нам всем.

В отличие от некогда господствовавших левых и правых представлений, меривших СССР по собственным жестко статичным меркам «истинного социализма» либо нереформируемого «тоталитаризма», анализ Коллинза и Валлерстайна, исходивший из общесистемной динамики, доказал в целом свою состоятельность. Иначе говоря, обе оказавшиеся верными модели рассматривали советский блок как часть большего мира, взаимодействующую с этим миром, развивающуюся и изменяющуюся во времени и неизбежно накапливающую внутренние противоречия и конфликты. Коллинз основывал свой прогноз на долгосрочных закономерностях военной геополитики. Для Валлерстайна понимание коммунистических партий и государств должно было обязательно исходить из контекста капиталистической мироэкономики. Только в глобальном макроконтексте можно оценить варианты политического выбора, явно и неявно возникающие в разных зонах миросистемы. Геополитика и миросистема — отличающиеся, но аналитически пересекающиеся измерения. Проверку действенности данной комбинации аналитических взглядов на мир нам дает альтернативный выход Китая из коммунизма, о чем в свое время не писали ни Коллинз, ни Валлерстайн. Тем не менее их теории вполне могут объяснить и Китай.

История и мировой контекст весьма различным образом сформировали характер русского и китайского коммунизмов, в конечном итоге обусловив различие их финалов. На сегодня экономические историки убедительно документально установили первенство средневекового Китая в достижении порога капиталистического производства и торговли. Императорский Китай, однако, не стал первой капиталистической страной в истории по причинам в основном геополитического характера. Прежде всего, конечно, впечатляет длительность существования китайской империи, выработавшей по-своему эффективные способы сохранения внутренней классовой «гармонии» и предотвращения внешних вторжений кочевников — двух основных угроз аграрным империям прошлого. На Западе после падения Рима подобной «мироимперии» так и не появилось, что вынудило западных капиталистов вооружаться и защищать себя самостоятельно, объединяясь сначала в систему городов-государств, а затем — в современные национальные государства и колониальные империи. Китайская аграрная империя пала фактически в середине XIX века. Китайские предприниматели столкнулись как с внутренними беспорядками, так и с иностранным господством колониальных организаций Запада и Японии. Но велик Китай, и весь он не мог ни вымереть от голода, опиума и болезней, ни подпасть под полное иностранное господство. В тяжелых катаклизмах прошло более чем столетие, прежде чем повстанцы-коммунисты одержали верх и восстановили государственный порядок. На этом китайские коммунисты, как настоящие революционеры и модернисты, останавливаться не собирались. Их социальные, санитарные, образовательные реформы имели значительный успех, особенно учитывая скудость ресурсов и громадность страны. Однако попытка маоистов запустить индустриализацию советского образца за счет крестьянства обернулась катастрофическим голодом, за которым последовало десятилетие политических распрей в партийных рядах. Маоисты погубили десятки миллионов крестьян, но так и не добились индустриализации. Внешнеполитические и военные амбиции Мао Цзэдуна также зашли в тупик. Китай оказался не в состоянии решать задачи даже регионального масштаба, не говоря уже о том, чтобы запустить мировую революцию. Что оставалось?

Именно здесь геополитическая теория Рэндалла Коллинза обнаруживает скрытую удачу. Китай был жестко ограничен мировым и региональным балансом сил. Но этот же факт убрал его с передовой холодной войны, сделав возможным постепенное понижение радикализма идеологии и установление экономических связей с Западом. Китайские партийные кадры опасались радикального маоизма не меньше, чем советская номенклатура опасалась сталинизма после 1953 года. Древняя китайская традиция связывала восстановление внутренней «гармонии» с допущением массового, прежде всего сельского предпринимательства. К счастью, крестьянство пережило неудачную индустриализацию сталинского образца. Именно в силу сохранения аграрной децентрализации Китая рыночный поворот не только не встретил противодействия на местах, но и помог сохранить в строю местные партийные кадры. Рыночная прибыль уже вскоре влилась в систему неформального патронажа. Начальство наверху могло предоставлять подчиненным возможности для личного обогащения, защищая их от уголовного преследования за коррупцию до тех пор, пока подчиненные кадры обеспечивали порядок и экономические показатели на местах. Коллапса коммунизма в Китае не произошло. Даже официальная коммунистическая идеология сохранилась в «облегченном» варианте. Китайские лидеры, приходившие к власти после Мао, почти случайно нащупали комбинацию структурных условий, характерных именно для Восточной Азии, что включило китайских коммунистов в мировое разделение труда. В масштабе одной из крупнейших стран мира воспроизвелась авторитарная модель экспортно-ориентированного девелопменталистского государства, причем удачно именно в тот момент, когда Япония, а следом за ней Южная Корея и Тайвань преодолевали исчерпанную для них модель и искали, куда передать недорогие вспомогательные операции. Здесь-то и реализовался старый прогноз Иммануила Валлерстайна: коммунисты успешно присоединяются к мировому капитализму в качестве прагматичных посредников между иностранным капиталом и своим национальным трудом.

Военная геополитика постоянно упоминалась в нашем анализе коммунизма потому, что она представляется наиболее важным единичным фактором, определившим революции XX века. Коммунизм возник не из одних лишь идей Карла Маркса и не из удивительно гибкого (или оппортунистического) политического гения Ленина, и характер этого политического явления XX века был задан не одними лишь историческими традициями России или Китая. Коммунизм стал политической силой в результате великого, но достаточно случайного прорыва к власти вполне определенного левого движения, русских большевиков. В момент все более очевидного поражения и распада Российской империи в разрушительной войне, которая уничтожила или подорвала также и все прочие империи, левые социалисты впервые получили шанс захватить геополитическую платформу, исключительно пригодную для обороны — конечно, если создать собственное массовое производство современного оружия и дать миллионам людей современные индустриальные навыки. Большевики, сознательно следуя примеру французских якобинцев, показали всему миру, как радикальная интеллигенция может вдохновить и мобилизовать народные массы на свержение старых режимов, отражение интервенций и построение новых, более сильных государств на гораздо расширенной социальной основе.

Советский пример (иногда благодаря непосредственной советской помощи, но в основном благодаря простому присутствию СССР на мировой арене в XX веке) сделал возможным успех множества разнообразных национально-освободительных движений, возглавляемых радикализированной местной интеллигенцией. Далеко не все они были коммунистическими, зато все использовали стратегии, впервые примененные большевиками. Последствия большевистской революции наиболее сильно проявились в старых аграрных империях, униженных западным капитализмом и доведенных до зависимого положения. Это явление стало известно как национально-освободительное движение в странах третьего мира. Различие между ними заключалось не столько в качествах идеологии, сколько в количественном охвате экономической экспроприации, которая имела место во вновь строившихся государствах. Если государство ради обороны, модернизации и социальной справедливости стремилось контролировать все, вплоть до крестьянских домохозяйств, оно объявлялось социалистическим. Таковы Россия и Китай. (И, между прочим, Израиль первых лет сионистской романтики.) Если же государство экспроприировало только собственность иностранцев, этнических меньшинств, отдельных «мракобесов» и «непатриотичных» владельцев, вроде крупных помещиков, рантье и компрадоров, сам процесс и его результат назывался национализмом. Яркие тому примеры — Турция и Индия. Но также это Иран и современные исламистские движения, приобретающие функции государства. В последнем случае постмодернистское студенческое движение в духе 1968 года разожгло типичный домодернистский мятеж городской бедноты и торговцев против нечестивого деспотизма шаха. Результатом, однако, стало возникновение революционного и модернистского по сути государства, которое ближе к режимам советского типа, чем к средневековому халифату. Как СССР в значительной степени был сформирован двумя мировыми войнами, так и эксцентричный режим Исламской Республики был консолидирован в результате титанического сопротивления иранских патриотов агрессии саддамовского Ирака, который, несомненно, действовал как представитель широкой контрреволюционной коалиции иностранных интересов.

Несмотря на весь шум, сопровождающий суннитские джихадистские выступления после 2001 года, в большой картине антисистемных вызовов они были лишь небольшим эпизодом, развернувшимся в геополитическую трагедию пока регионального масштаба из-за самонадеянного решения США послать свои войска в Афганистан и Ирак. «Аль-Каида» первой искала глобальной геополитической конфронтации, провоцируя террористическими методами бунты за «нравственное очищение» и за «правду». Эта террористическо-популистская стратегия восходит не к большевикам, а, скорее, к некоторым русским народникам XIX века, которые первыми применили бомбистов-самоубийц. И точно так же, как некогда русские террористы, джихадисты потерпели полную политическую неудачу в своих надеждах разжечь взрывом народное восстание. Спасло исламистов появление в непосредственной близости американских солдат, что сделало из политически неудачливых террористов весьма успешных партизан.

Однако коммунисты не смогли одержать победу там, где больше всего надеялись на успех и где, в конце концов, предсказывал начало революции сам Карл Маркс, — в наиболее развитых странах капиталистического ядра. В одних странах коммунистические партии столкнулись с внушительным богатством западных обществ и укоренившимся парламентаризмом, что давало преимущество умеренной тактике социал-демократии. В государствах же, подобно Российской империи подорванных I первой мировой войной, прежде всего в Италии и Германии, коммунисты были безжалостно разгромлены фашистами, новой разновидностью контрреволюционных и одновременно антисистемных сил.