Чтение онлайн

Подружки хихикали, удивляясь Татьяниной смелости, а она продолжала смеяться, чувствуя неведомую власть над этим человеком.

Однажды, после ее очередной насмешки, Егор подошел к девчатам. Те мгновенно оборвали смех и расступились. Он в упор глянул в серые Татьянины глаза, взял ее за плечи и крепко поцеловал в губы. Рванулась девушка в его сильных руках и замерла. Как будто земля поплыла у нее под ногами, закружилось, закачалось все вокруг. Егор отпустил ее, и Татьяна увидела его глаза, нежные и тоскующие.

— Ты чего? — с запоздалой обидой спросила она.

— Не будешь больше меня дразнить, — усмехнулся Егор.

К счастью и к несчастью встретилась Егору Татьяна. Перевернула всю его жизнь…

Егор до сих пор не мог объяснить даже самому себе. Потянуло его сначала к веселой жизнерадостной соседке, а потом и к людям.

— Егор, завтра все на сенокос, — сообщила Татьяна, — пойдешь с нами?

— Нам свое косить надо, — уклончиво ответил он.

— «Свое», — девушка сердито смотрела на Егора, — все бы вам «свое». Старухи сейчас — и те в поле вышли, а вам разницы нет: что война, что мир. Живете для себя, как… «Свое» батя скосит, а ты с нами.

Говорила, как приказывала. И Егор шел. Работал без остановок и передышек, и рубашка на его могучей спине была мокрой от пота. А работа казалась приятной и нетяжелой.

— На общину хребет гнешь? — встречал его тяжелым взглядом отец.

В то страшное для Егора утро они с отцом собирались на свой покос. Отец запрягал лошадь, мать собирала еду в узелок. Егор сидел на крыльце сонный и босой, хмуро глядя на приготовления.

К дому Волков подошел председатель колхоза Алексей Петрович, или просто Петрович, как звали его люди. Он недавно вернулся из госпиталя, бледный, худой, вместо правой руки — пустой рукав ситцевой рубахи, завязанный узлом.

— Доброе утро, — улыбнулся он, тряхнув копной кудрявых черных волос.

— Здоровы были, — буркнул Волк-старший, не глядя на председателя.

— Слышь, Егор, — Петрович присел на ступеньки рядом с парнем. — Помогай. Погода того и гляди кончится, дожди пойдут, а у нас сено не убрано.

Отец тяжело глянул на председателя:

— А свое пущай, значит, гниет?

— «Свое»?! — светлые глаза председателя потемнели от гнева. — Я на фронте свое защищал. И семью твою — тоже.

— Ты меня фронтом не кори, — Волк-старший так натянул подпругу, что она затрещала. — Мне уж умирать пора…

— Ну, ладно… — Петрович разжал кулаки. — Не сгниет, один справишься. А за нами дело не станет, после войны рассчитаемся. А, Егор? Колька Седов последнюю неделю бригадирит у нас, повестка пришла. Его на фронт отправим, а тебя вместо него назначим.

Егор молчал, молчал и отец, укладывая две косы на телегу.

— Ну, ты подумай, мы ждем, — и Петрович ушел, не попрощавшись.

— Поехали, — бросил Волк-старший, не глядя на сына, и открыл ворота.

— Я не поеду, — тихо ответил Егор.

Волк-старший медленно подошел к сыну.

— Ты… поедешь, — прохрипел он.

— Нет.

— Ах ты, волчонок, — зло выругался отец, его рука взметнулась вверх.

— Отец, — закричала Домна, загораживая сына.

— Уйди, убью!

Что было дальше, Егор помнит смутно, но, может, долгие годы тюрьмы притупили его память. Отброшенная отцом, мать отлетела и упала у соседнего плетня. Он схватил руку отца, замахнувшегося на него кнутом.

Удар Волка-младшего оказался роковым. Отец упал, ударившись о наковальню.

…Прошло с тех пор много лет. Но сегодня он явственно представил себе мать, упавшую от удара отца у соседнего плетня. И стало ему страшно за нее, хрупкую, беззащитную. С жестокой ясностью он пришел к мысли, что то, что свершилось в тот день, не могло не свершиться. Только, может, это был не лучший вариант его бунта, однако тогда и не мог знать другие.

Эти мысли Егора не успокаивали, вина перед матерью рвала душу. Долгие годы скитаний — в Сибири и на Севере — оказывается, не притупили жалости и любви к матери, которая была, и это он только сейчас понял, единственным родным ему человеком.

— Вставай, Егор, — услышал Волк голос над собой. — Вставай, пойдем, — Николай Седов помог подняться, взял рюкзак.

— Куда пойдем? — спросил Егор.

— Ко мне. Таня пирогов напекла. Закусишь, — Николай кивнул на бутылку и пнул ее подальше от могилы.

После жаркой бани Егору стало легче, мягкий, пахнувший лесом веник выхлестал из него хмель.

Они сидели за столом, в чистой горнице, на столе дымился горячий борщ, вкусно пахли грибные пироги. В комнату то и дело заглядывали любопытные детские головки.

— Ваши? — спросил Егор.

— Наши, — виновато улыбнулась Татьяна.

— Ты ешь давай, — кивнул Николай на пироги.

— Как мать жила? — тихо спросил Егор.

— Ничего жила, хорошо. На ферме работала, — Татьяна вытерла рукой заблестевшие слезы. — Письма твои нам приносила…

Николай недовольно посмотрел на жену.

— Она и детишек нам вынянчила, — быстро заговорила Татьяна, отмахнувшись от мужа. — Они к ней, как к родной, привыкли…

Егор отодвинул тарелку.

— Что думаешь делать-то? — спросил Николай.

Егор достал из пачки папиросу, закурил и опустил голову.

— Не знаю… Кем я только в своей жизни ни работал — золото искал, уголь рубил, по морям-океанам на рыболовных судах плавал. А ни к какому берегу так и не пристал…

— Мы не знали, куда писать-то тебе о матери, — Татьяна, перебирала бахрому скатерти. — По старому адресу телеграмму дали, ответ пришел, что нет тебя там. Как надумал приехать? Почувствовал, что ли?

— Не знаю… Потянуло что-то…

— Иди, отдыхай, — Николай хлопнул Егора по плечу. — А то у нас ложись.

— Нет, пойду.

…Он открыл свою избу и, заходя в сени, ударился головой о косяк. В комнате было прибрано, но убого, ветхо и неуютно. Егор сел на материну кровать, огляделся. Все так же, как много лет назад. Родной дом не вызвал никакого чувства, кроме воспоминаний о безрадостном, нелюдимом детстве и острой жалости к матери.

Он лег, не раздеваясь, закрыл глаза. Так и лежал со своими неясными мучительными думами.

…Гулкий, тревожный набат поднял спящее село. Люди бежали на высокое пламя, охватившее избушку Волков. Громыхали на телегах бочки с водой, брякали ведра.