Есть всюду свет... Человек в тоталитарном обществе
Шрифт:
У нас же в массовом сознании подобного комплекса пока нет. Между тем понять, что произошло с Россией в ХХ веке, ощутить себя в живой связи поколений, невольно втянутых в преступления слепыми поводырями, – это и есть покаяние, очищение.
4
ДУША МОЯ, ПЕЧАЛЬНИЦА…
НЕИЗВЕСТНЫЙ АВТОР
ВАНИНСКИЙ ПОРТ
НИКОЛАЙ ЗАБОЛОЦКИЙ
ГДЕ–ТО В ПОЛЕ ВОЗЛЕ МАГАДАНА
1956
ЕЛЕНА ВЛАДИМИРОВА
* * *
Мы шли этапом. И не раз, колонне крикнув: «Стой!» — садиться наземь, в снег и в грязь приказывал конвой. И, равнодушны и немы, как бессловесный скот, на корточках сидели мы до окрика: «Вперед!» Что пересылок нам пройти пришлось за этот срок! И люди новые в пути вливались в наш поток. И раз случился среди нас, пригнувшихся опять, один, кто выслушал приказ и продолжал стоять. Минуя нижние ряды, конвойный взял прицел. «Садись! — он крикнул. — Слышишь ты?! Садись!» — Но тот не сел. Так было тихо, что слыхать могли мы сердца ход. И вдруг конвойный крикнул: «Встать! Колонна! Марш! Вперед!» И мы опять месили грязь, не ведая куда. Кто — с облегчением смеясь, кто — бледный от стыда. По лагерям — куда кого — нас растолкали врозь. И даже имени его узнать мне не пришлось. Но мне — высокий и прямой — запомнился навек над нашей согнутой толпой стоящий человек. ОСИП МАНДЕЛЬШТАМ
* * *
За гремучую доблесть грядущих веков, За высокое племя людей Я лишился и чаши на пире отцов, И веселья и чести своей. Мне на плечи кидается век–волкодав, Но не волк я по крови своей, Запихай меня лучше, как шапку, в рукав Жаркой шубы сибирских степей, — Чтоб не видеть ни труса, ни хлипкой грязцы, Ни кровавых костей в колесе, Чтоб сияли всю ночь голубые песцы Мне в своей первобытной красе. Уведи меня в ночь, где течет Енисей, И сосна до звезды достает, Потому что не волк я по крови своей И меня только равный убьет. 17–28 марта 1931
* * *
Мы живем, под собою не чуя страны, Наши речи за десять шагов не слышны, А где хватит на полразговорца, — Там припомнят кремлевского горца. Его толстые пальцы, как черви, жирны, А слова, как пудовые гири, верны. Тараканьи смеются усища, И сияют его голенища. А вокруг его сброд тонкошеих вождей, Он играет услугами полулюдей. Кто свистит, кто мяучит, кто хнычет, Он один лишь бабачит и тычет. Как подковы кует за указом указ — Кому в пах, кому в лоб, кому в бровь, кому в глаз. Что ни казнь у него, — то малина И широкая грудь осетина. Ноябрь 1933
АННА БАРКОВА
МИЛЫЙ ВРАГ
1921
* * *
Смотрим взглядом недвижным и мертвым, Словно сил неизвестных рабы, Мы, изгнавшие Бога и черта Из чудовищной нашей судьбы. И желанья и чувства на свете Были прочны, как дедовский дом, Оттого, словно малые дети, Наши предки играли с огнем. День весенний был мягок и розов, Весь — надежда, и весь — любовь. А от наших лихих морозов И уста леденеют, и кровь. Красоту, закаты и право — Всё в одном схоронили гробу, Только хлеба кусок кровавый Разрешит мировую судьбу. Нет ни Бога, ни черта отныне У нагих обреченных племен, И смеемся в мертвой пустыне Мертвым смехом библейских времен. 1931
* * *
Где верность какой–то отчизне И прочность родимых жилищ? Вот каждый стоит перед жизнью — Могуч, беспощаден и нищ. Вспомянем с недоброй улыбкой Блужданья наивных отцов. Была роковою ошибкой Игра дорогих мертвецов. С покорностью рабскою дружно Мы вносим кровавый пай Затем, чтоб построить ненужный Железобетонный рай. Живет за окованной дверью Во тьме наших странных сердец Служитель безбожных мистерий, Великий страдалец и лжец. 1932
* * *
Хоть в метелях душа разметалась, Всё отпето в мертвом снегу, Хоть и мало святынь осталось, — Я последнюю берегу. Пусть под бременем неудачи И свалюсь я под чей–то смех, Русский ветер меня оплачет, Как оплакивает нас всех. Может быть, через пять поколений, Через грозный разлив времен Мир отметит эпоху смятений И моим средь других имен. 1954
* * *
Как дух наш горестный живуч, А сердце жадное лукаво! Поэзии звенящий ключ Пробьется в глубине канавы. В каком–то нищенском краю Цинги, болот, оград колючих Люблю и о любви пою Одну из песен самых лучших. 1955
ОТРЕЧЕНИЕ
От веры или от неверия Отречься, право, всё равно. Вздохнем мы с тихим лицемерием: Что делать? Видно, суждено. Всё для того, чтобы потомство Текло в грядущее рекой, С таким же кротким вероломством, С продажной нищенской рукой. Мы окровавленного Бога Прославим рабским языком, Заткнем мы пасть свою убогую Господским брошенным куском. И надо отрекаться, надо Во имя лишних дней, минут. Во имя стад мы входим в стадо, Целуем на коленях кнут. 1971
* * *
Ты опять стоишь на перепутье, Мой пророческий, печальный дух, Перед чем–то с новой властной жутью Напрягаешь зрение и слух. Не родилось, но оно родится, Не пришло, но с торжеством придет. Ожиданье непрерывно длится, Ожиданье длится и растет. И последняя минута грянет, Полыхнет ее последний миг, И земля смятенная восстанет, Изменяя свой звериный лик. Поделиться с друзьями: