Чтение онлайн

Я люблю объективность, справедливость, свободу и, как уже признался выше, плотские удовольствия. Но всё это никак не согласуется друг с другом. Мне захотелось понять, почему же всякий раз я терплю неудачу. Вместо того чтобы счесть себя неудачником, я решил разобраться, не являемся ли, часом, неудачниками мы все, не ведет ли фатальным образом сама система нашего мышления и способ, которым нас учат объяснять и связывать наши действия, всех нас, вне зависимости от обстоятельств, к ситуации, когда ты вынужден признать, что где-то тут замешана неудача. Можно это отрицать — кроме как по отношению к самому себе. Это называется стоицизмом. Можно воображать, что нигде не прокололся. Это называется неведением. Можно в конце концов объяснить, что если что-то и обернулось неудачей, то виноваты в этом другие. Это называется быть непризнанным. То ли так, то ли этак, всё в целом представляется мне куцым одеялом: наружу торчат либо ноги, либо руки. Это и называется реальностью. Пристраиваешься, устраиваешься. Я не против, но сначала хотелось бы знать, каким боком и куда укладываешься. Четко организованный ум, каковым я всегда мечтал располагать, подсказывает, что начинать всегда следует с начала. Интересно, сколько раз я на это уже покушался? Но на сей раз всё серьезно. Я начинаю с исходного пункта всей истории и продвигаюсь со знанием дела, при полной поддержке и гарантиях наблюдаемых фактов. Я нарисую научную историю райских отношений между мужчиной и женщиной. Извольте.

Не вызывает сомнений, что ни мужчины, ни женщины не удовлетворены сегодня друг другом. Вопрос в том, объясняется ли это каким-то изначальным проклятием, обрекающим их мучить друг друга, или же разобщающие их конфликты лишь отражают переходный момент человеческой истории.

Итак, вернемся к самому началу. В самом начале имелся Рай, где в одиночку обретался мужчина. У этого Рая был только один недостаток, присущий и всем раям — земным, небесным, подземным: Адам умирал от скуки. Он плакался Господу Богу, и в один прекрасный день, пока он кемарил, тот изъял у него сверхкомплектную кость и изготовил из нее женщину для его удовольствия, развлечения и компании. Но радость длилась не долго. Пошли разборки между Евой и змеем, который вынудил Адама и Еву познать разницу между добром и злом, и Адам заметил, что Ева отнюдь не так очаровательна, как ему показалось с первого взгляда. Он попросил ее чуть приодеться, приличия ради, на что она возразила, что это, напротив, ему следовало бы скрыть уродство своего срама. Разразилась перебранка. Адам научился непослушанию, а это в любом из раев категорически запрещено. Его вышвырнули наружу. Всё это, очевидно, случилось по вине Евы — паразита, созданного из никчемной части Адама.

Великолепная история, которую придумал мужчина, чтобы доказать свое право появившегося на Земле первенца, — но это всего-навсего миф. Со школьной скамьи всем известно, что на самом деле всё было не так; и когда мужчина рассказывает сегодня эту побасенку, она вызывает смех — особенно у женщин. На него смотрят как на претенциозного идиота. Если женщина — христианка, она не смеется в открытую; напротив, поддерживает мужчину в его представлениях о праве первенства, думая об Исаве и его брате Иакове, который, руководствуясь мудрыми указаниями ушлых женщин, сумел заполучить права своего старшего брата, прикинувшись им. Очевидно, что все те, кто готов пойти на подобное жульничество, а таковых всегда можно найти среди мужчин, обязаны впоследствии поступиться частью барыша. За полученное благословение у них поколочена мошонка или какой другой орган. Но женщинам выгодно убеждать мужчин, что должно предпочитать того, кто делает вид, будто первый, тому, кто является первым на самом деле. С этого момента, чтобы понравиться женщинам, нужно не быть ничем, но притворяться всем.

Имеется немало разных райских историй. Даже у иудеев их было две. Почему все рекорды популярности побила именно эта? Потому что власть может основываться только на праве первородства. Вот почему этот миф был так специально подогнан. Но действительно важное значение он приобрел лишь с того момента, когда стал основой для христианства.

С христианством прежний порядок вещей оказался перевернут. Последний должен быть первым, а первый последним. Всему строю было приказано повернуть кругом и построиться в обратном порядке. Господин был назван слугой, а раб господином, явившийся последним стал зваться первым, вершиной эволюции. Началась эра прогресса, и внезапно Ева, как отпрыск Адама, оказалась на самой вершине человеческой иерархии. Разумеется, пройдошливые мужчины, дабы сохранить свое место на вершине, перерядились в женщин, пообещав при этом служить правому делу и отказаться от всех властных полномочий, основанных на принадлежности к мужскому полу. Само собой, Ева была готова принять райскую историю в христианской версии, низведшей Адама на нижнюю ступень эволюционного пути к совершенству. Она впряглась в работу по избавлению мужчины от его животных, грубых, бесчувственных манер, низменных инстинктов, чтобы превратить это грубое низкопробное существо в благородного, изысканного человека, свободного от разрушительных низменных наклонностей. И всё это под ее ненавязчивым, возвышенным руководством, следуя урокам любви и братства, галантности и учтивости. Общество стало теологическим. Для всех была установлена цель жизни. Подобная комедия раздражала некоторых мужчин. Они бежали подальше от цивилизации, дабы скрыть свой стыд в пустыне. Были и такие, что сообща уходили в монастыри и вели там сугубо интеллектуальную жизнь, совершенно непричастную всей этой истории. Но их быстро прибрали к рукам. Им предоставили выбор: либо их убьют, либо, как пчел, будут время от времени лишать того, что они произвели. И в конце концов они предпочли вести нищенскую жизнь, ничего более не делая.

Пришедшего первым первого и обслуживают. В этом могут быть свои преимущества, но подчас лучше быть тем, кто смеется последним. Адам несколько поспешил со своей историей происхождения. Теперь он очутился на коленях перед женщиной, и вдобавок девственницей, с сыном на руках, которому суждено было оказаться принесенным в жертву, быть распятым на кресте как преступник — прекрасная модель жизненного пути мужчины! А сверх того, тут же, под боком, и слегка сбитый с толку папаша Иосиф. В нем, бедолаге, не осталось уже ничего от патриарха, одна лишь обязанность принять чудесное отцовство кого-то другого. Для женщины — сплошная лафа. Ей больше не было нужды любить своего мужа. Она была даже обязана посвятить всю свою «любовь» истинному божественному отцу, который не вмешивался в ее дела, не тиранил и к тому же на самом деле не существовал. Ему, короче говоря, она могла посвятить себя от всего сердца — по крайней мере, с виду. К тому же, если всё это становилось слишком абстрактным, на Земле имелись и запасные, наместники божественного отца, которые, следуя по пути святого Петра готовы были посостязаться с ним в том, что касается измены. Образовался целый синдикат в этом роде под названием Церковь, но, помимо того, хватало и конкуренции со стороны неорганизованных элементов, Такая конкуренция, объявленная незаконной и еретической, особенно развилась в Провансе, что, из соображений порядка и дисциплины, потребовало организовать крестовый поход, дабы всё это заживо выжечь. Что и было сделано к всеобщему удовлетворению — за исключением влюбленных, для которых этот уголок на Земле стал святой землей, и поныне возделываемой под именем романтизма.

Средние века стали для женщин раем. У которого был только один недостаток, присущий и всем остальным раям: Ева умирала от скуки. Она избавилась от тирании мужа, послав его работать, а работой его было прореживать ряды варваров-мусульман — слишком умных и образованных, чтобы втянуться в подобную игру, сарацинов. Мы оказываемся тут в самых что ни на есть благородных кругах: нам предстоит изучить верховенство. Присмотримся поближе.

Пока что доблестные дворяне, принеся обет Богу и верности его делу, позволяли арабам прореживать и свои ряды, поскольку те умели защищаться, история Исава и Иакова принимала новый оборот. Иакова теперь звали Трубадуром, крутым любовником, слишком ушлым, чтобы подвергать себя в безвестных местах бесполезным опасностям, тоща как в надежном месте маячили сладостные и чудесные победы. Подобный типаж существует во все эпохи, даже в наши дни, но в ту пору он стал настоящим героем. Он днем и ночью выдавал на-гора свои поэмы, он достиг совершенства в рыцарских дуэлях, и вполне понятно, почему рыцари, которые в это время ходили на рысях по пустыням закованными в железо, постепенно пришли к выводу, что там слишком жарко. Тем паче что наиболее умные из них, изголодавшись по крупицам интеллектуальной жизни, были вынуждены искать наставлений у своих врагов, которых в принципе им следовало презирать. Предприятие начинало рушиться во всю прыть.

Христиане опробовали было крестовые междусобойчики. Победа здесь давалась куда легче, но это лишь усугубляло катавасию. Начали задумываться, не преувеличена ли слегка невинность Девы и Церкви. Начали присматриваться к поведению средневековых королев, а заодно и пап, и испытали легкое отвращение к тем, кто велся на всю эту бутафорию. Изобрели, чтобы слегка подлатать фиаско, гуманизм.

Гуманизм — забавный выблядок. Он удержал на плаву иудейскую версию райской истории в качестве социальной и духовной истины, истины абсолютной, неоспоримой. Он сохранил средневековый идеал женского и гражданского духа, доказывая, однако, что самим женщинам его недостает и только мужчина способен по-настоящему его сподобиться.

Тем самым произошло то, что происходит всякий раз, когда вид, занявший главенствующее положение, не выполняет свою верховную функцию. Он обречен: на него смотрят как на паразита. И к женщинам стали относиться как к паразитам. Оказалось, что мужчина вовсе не знает женщину. Всё то, что на протяжении веков он наговорил о ее красоте, утонченности, доброте и страстности, было лишь проекцией его собственной души вовне. Если хочешь узнать правду о женском духе, нужно слушать только самих женщин, а то, что они говорили, было не слишком на руку мифу об их божественном превосходстве. Святая Дева заметно подрастеряла свое обаяние.

Северяне, которые на протяжении всего Средневековья спали и видели, как бы отвоевать себе право на господство, естественно, воспользовались случаем, развязав протестную войну: она, думалось им, поправит их дела, вернет на патриарший трон.

Их ярость в основном вызывал тот факт, что все крупные — и мало-мальски умные — обольстители, а в таких недостатка не было, предпочитали оставаться под защитой Церкви — эгида которой, благодаря гарантированному безбрачию, снимала всякую потребность в наследовании и поддержке. Все мужчины норовили влиться в Церковь, чтобы их подобающим образом любили женщины. Что возмущало мужей.

Хворь гуманизма проистекает из базисной установки ветхозаветной райской истории: мужчина, и тем паче общество, не является естественным отпочкованием природы; в человеческом коллективе нет ничего естественного, и, наряду со всем остальным, женщина тоже является продуктом, выработанным цивилизацией. Эту вздорную установку, согласно которой может существовать нечто вполне определенное, что можно назвать естественным в сравнении с чем-то другим, что из-за этого должно стать сверх- или внеестественным, разоблачил в прошлом веке великий шведский поэт К. Ю. Л. Альмквист4, в жалком образе Раскольникова окарикатуренный Достоевским. Эта гуманистическая установка, порождающая абсолютное разграничение между человеком и животным, проистекает из потребности древних греков отыскать причину, способную оправдать их главенствование над рабами. Тот, кто в наши дни основывает свою мысль на таком искусственном разграничении, всего лишь пытается оправдаться за место, доступное сегодня большей части человечества; стремится возвыситься над жизнью, призывая к одностороннему переходу, окрещенному красивым и смехотворным словом «трансцендентность». Город естественен ровно в той же степени, как и лес или пчелиные соты. Человеческое общество по природе ничем не отличается от общества животных. Если одно из них неестественно, то неестественно и другое. Если наша естественная история должна иметь хоть малейшее разумное основание, она автоматически подразумевает естественную историю человека, искусства, богов, всего на свете. При желании можно представить всю историю, не привлекая никаких ценностных шкал. Для этого потребуется полностью проигнорировать динамику видов, сведя их бытие к простым пространственным представлениям о теле. Так и поступают, сводя настоящее к мгновению, а реальность к чисто пространственной концепции, как сделал Декарт, но при этом исключаются любые возможности обсуждения начал и концов чего бы то ни было. Королева Швеции Кристина увидел а эту опасность, когда зазвала в Стокгольм Декарта. Но в тот момент, когда она обнаружила, что он не в состоянии снабдить ее шкалами социальных и иерархических ценностей, ему уже пришел конец. Ей, впрочем, тоже.

Мы не можем установить ступени лестницы всего живого, от низшей до высшей жизни, смешать их с человеческой жизнью, а потом внезапно пояснить, что человек вовсе не является естественным отпочкованием природы, что это чисто историческое представление. Отсюда вытекает полная нелепица, что, мол, вся иерархия видов — не более чем историческое представление. Можно отказать в какой бы то ни было важности историческим представлениям и вообще истории. Можно сказать, что история смешивается с мифологией. Но не надо смешивать миф с уловлением какого-то смысла. Смысл имманентен объекту. Он открывается сознанию в живом переживании, тогда как миф представляет собой «трансцендентное» представление, ускользающее от всякого осознания. Сорель5, Розенберг6, Хайдеггер и Сартр со всё меньшим успехом пытались реабилитировать эту так называемую неконтролируемую трансцендентность. Теперь к этому подключились и женщины.