Чтение онлайн

Если ж у вод Пактола, на брег цветущий и пышный,

Юноша не являлся, желая к вечернему пиру

Собственноручно владыке подать сладчайшую воду,

Отрока подле не видя, Вакх тоскою томился.

Если из флейты щемящей, либистидской работы, (230)

Эхо он выдувает, слабый звук и неверный,

Вакху тут виделся Марсий, родил которого дивный

Хиагнис, Марсий мигдонский, что на беду свою с Фебом

Состязался, на флейте двойной играя Афины.

Если же только единый отрок сидел с ним в застолье,

Слушал он отрока речи, что сладостны слуху бывали;

Только умолкнет мальчик – бог печалится тут же…

Если вдруг обуянный желанием пляскою взвиться,

Ампелос вдруг принимался резвиться в пляске веселой

С дланью сатира длань резвящегося соплетая, (240)

Ставя поочередно стопу за стопой в хороводе,

Вакх, за ним наблюдая, тяжко от ревности страждет.

Хочет ли отрок резвиться с силенами иль на охоту

С юным погодком каким пойти за быстрою дичью,

Бог Дионис, ревнуя, удерживает любимца,

Дабы раненный жалом таким же, служка эротов

Не заронил желанья в душе переменчивой легкой,

Как бы новою страстью томимый, не бросил Лиэя –

К юноше юноша быстро влечется, юностью милый!

Даже когда и тирсом медведицы ярость смиряет, (250)

Или же тяжким жезлом свергает свирепую львицу,

Смотрит на запад со страхом, блуждает по небу взором:

Вдруг там Зефир повеет снова, ветр смертоносный

(Некогда легким дыханьем этого ветра повёрнут

Был метательный диск, что наземь поверг Гиакинфа!)

Он и Кронида страшился, птицы эротов с крылами

Страсти неумолимой – вдруг взмоет над склонами Тмола,

С неба взыскуя любимца своими похитить когтями,

Словно Тросова сына, что кубок ему наполняет.

Он боится и страсти неистовой моря владыки (260)

(Тот принудил Танталида взойти на златую повозку),

Как бы тот колесницы пернатой не бросил по небу,

Ампелоса похитить, безумный в любви Эносихтон!

Сладостное сновиденье он зрит на сновидческом ложе:

Мальчик речи лепечет, полные лести любовной,

Видя призрачный облик мнимого лика любимца!

Если же мнимый образ изъяном каким отличался,

Сладостным мнилось и это влюбленному Дионису,

Милой плоти милее! А если любовным томимый

Пылом, слабел он в внезапном полном изнеможенье, (270)

Сладостней сладкого мёда казался возлюбленный Вакху,

Даже и жирный волос кудрей неухоженных больше

По сердцу часто бывал больному от страсти любовной.

День они проводили вместе, и бог недоволен

Был, если ночь приходила, ведь очарованным слухом

Более не внимал речам и милым и нежным,

Спавшего в Рейи пещере, матери мощного сына.

Ампелоса узревший, влюблен и сатир в сей облик

Дивный и прячась, лепечет украдкой любовные речи:

«Ключница сердца людского, Пейто, божество, что милее (280)

Всех, пусть этот вот мальчик станет ко мне благосклонен!

Если как Вакх я буду с ним – то не надо мне дома

Поднебесного в высях эфирных и быть не хочу я

Богом и Фаэтонтом сияющим смертным… Не надо

Нектара мне с амвросией, ничто меня не заботит!

Пусть и Кронид ненавидит, коль Ампелос нежит и любит!»

Так говорил он, пронзенный под сердце стрелою эротов,

Тайно и тяжко страдая и мучаясь ревностью жгучей,

Пылкую страсть с восхищеньем чувствуя рядом, но даже

Эвий, умеченный жалом медовым и вожделея, (290)

Улыбаясь, Крониду любвеобильному молвил:

«Ты ко влюбленному будь благосклонен, Зевесе Фригийский!

Я от матери Рейи, дитя неразумное, слышал:

Дал ты зарницу Загрею, предшественнику-Дионису,

Гукающему младенцу – всесожигающий пламень,

Громы небесных перунов, горних дождей водопады,

Стал он, этот ребенок, вторым ливненосным Зевесом!

Вовсе я не желаю присваивать пламень эфирный,

Тут не надо и грома, а если ты милостив, отче,

Огненному Гефесту дай от искры перуна, (300)

Пусть Арееву грудь окутает облачный панцирь,

Хочешь – Гермаону даруй с небес излетающий ливень;

Пусть Аполлон поиграет зарницей родителя вволю!

Но лишь единого друга довольно мне, Дионису.

Честь мне – малой зарницей играл я, Семела видала!

Пламень, спаливший матерь, мне ненавистен, и вырос

Я в Меонии… Что меж небом и Дионисом

Общего? Сатиров норов добрый милей мне Олимпа.

Молви, отец, не скрывай, поклянись мне новой любовью:

Юноша, коего ты со склонов Иды Тевкридской, (310)

Ставши орлом, на небо вознёс в объятиях нежных,

Так ли прекрасен, что стоил (пастух этот!) места на пире

Горнем… Поди, ведь хлевом несло от этого парня!

Отче пространнокрылый! Смилуйся Зевс, не о кравчем,

Сыне Троса реку я, что чашу твою наполняет!

Пообольстительней пламя в челе и лике сияет

Ампелоса моего, Ганимеда блеск затмевая…

Тмола отпрыск милее отпрыска Иды… Ведь много

Есть и других в этом мире! Возьми их, владей ими всеми –

Этого же красавца оставь, отец мой, Лиэю!» (320)

Молвил он слово истерзанный страсти стрекалом!

Даже когда и в чащобах густых лесов магнесидских,

Стадо царя Адмета гнал Аполлон-быкопасец,

Так не безумствовал страсти пронзенный жалом нежнейшим,

Как безумствовал Вакх, забавляясь с юным любимцем.

Оба по чащам бродили, друг с другом беспечно играя:

То они тирс бросают, ловя налету его ловко

Средь густолиственной сени или на солнечном бреге;

То охотятся в скалах на львят в их логове горном;