Чтение онлайн

Ханнес поднял глаза и увидел ноги Эне в зеленых сапогах фабрики «Пыхьяла», и ее синее полупальто, и ее радостные, обращенные на них сине-серые глаза.

— Кипит, кипит! — подтвердил Вангонен. — Двое мужиков — это двое мужиков, у тебя добрый помощник прихвачен.

— Еще какой добрый! — похвалила Ханнеса и Эне.

— Никакой я не добрый, — возразил Ханнес. — А вот кузнец у нас умелый да ловкий, не успеешь оглянуться, подкова уж прибита… Чертов мерин! — прикрикнул он на Упака и оттолкнул его плечом. — Стой на своих трех ногах, чего ты на меня наваливаешься!

Эне усмехнулась и взяла Упака под уздцы — словно это могло помочь делу.

Вангонен распрямился и спросил: — Теперь все, что ли?

Ханнес отпустил ногу Упака, и тот сразу на нее оперся.

— Где ж все, — возразила Эне. — На левом заднем копыте тоже подкова слетела. А остатние две квохчут, ровно наседки.

Вангонен поднял заднюю правую ногу лошади, постучал по гвоздям подковы, сказал: — Эта еще постоит… У меня нет времени…

— Будь человек, глянь — вторая задняя нога и вовсе без подковы!

— Которая без подковы, ту подкую! — заверил Вангонен. — Две заказывала, две и поставлю.

— Так вскорости надо будет снова приходить, — возразила Эне, она была недовольна, не хотела удовлетвориться тем, что сама же и заказывала.

— Ты же видишь, человеку вздохнуть некогда, — Ханнес кивнул в сторону Вангонена, — один трактор шестидесяти твоих лошадей стоит, а должен ждать.

— Но трактор-то из-под хвостов моих телок дерьмо вывозить не станет, — сказала Эне, теперь она рассердилась уже на Ханнеса, зачем он вмешался. — Гляди, в другой раз сам придешь мерина подковывать.

— Приду, приду! — пообещал Вангонен и повернулся к Ханнесу. — Тогда и жену тебе подыщем, что за жизнь одному.

— Да, жену ему и впрямь надо, — подхватила Эне. — Ты, Вангонен, пригляди ему добрую жену.

— Такую добрую, как моя?

— В аккурат такую же, — подтвердила Эне. — Чтоб пришла за тобою да отвела домой, ежели припозднишься.

— Я никогда не запаздываю, — уточнил Вангонен.

— Ну да, так и ладно, коли не запаздываешь, — миролюбиво согласилась Эне. — Но жена у тебя все ж добрая, разве нет?

— Ну да, добрая, а как же! — согласился Вангонен.

— Во-во, в аккурат эдакую пригляди и Аннесу… Чтоб обед был готовый, как муж домой придет, чтоб встретила, и приласкала, и поцеловала. Чтоб блюла в доме порядок, стирала белье и насадила огород… Чтоб в банный день натопила баню да спину натерла… А ежели муж пьяный заявится, так чтоб сняла с него одежку да с ног сапоги стянула, постелила постель да уложила спать… А утречком еще и опохмелку спроворила…

— Послушай-ка, — сказал Ханнес, — неужели ты все это делаешь для Хельдура, когда он пьяный домой приходит?

— Так я же не говорила, что я добрая жена! — возразила Эне. — Я своего мужика выбраню да сверх того и встрепку задам.

Вангонен распрямился — подковывание лошадей работа не из тяжелых, но внаклонку, спину начинает ломить.

— Хельдур добрый муж, не ругай его, не брани.

— Ему от меня достается как старому тулупу! — не унималась Эне.

— Ну, теперь еще последняя подкова, — произнес Вангонен, и Ханнес наклонился, приготовившись снова держать ногу лошади.

— Дай-ка я подержу, — предложила Эне, — зазря я с тобой приехала, что ли.

— Держи, если хочешь, — согласился Ханнес.

Он отошел в сторонку и наблюдал, как Вангонен поднял ногу Упака и, продернув под нее хвост, обвернул его вокруг ноги — Эне, если быть точным, пришлось держать хвост, а тот, в свою очередь, держал ногу. Да, так намного легче! Ханнес смотрел, как Эне нагнулась и зажала хвост в руках. Теперь Упак привалился к ней, так что и она тоже вынуждена была на него прикрикнуть: — Что с тобой стряслось — уж и стоять разучился!

Вангонен вновь орудовал ножом для подрезания копыт, вдруг он поднял глаза на Эне и произнес:

— Ой-ой-ой! Гляди-ка, копыто треснуло! Сейчас еще можно кое-как приладить подкову, но — в последний раз.

Эне наклонилась посмотреть и спросила:

— А что после будет?

— А после в совхозе будет одной лошадью меньше.

— Господь праведный! Неужто иного пути нету?! — испуганно сказала, спросила Эне, голос у нее был жалобным. А Упак, словно он понял вынесенный ему приговор, вновь прислонился к Эне — к единственному человеку, на помощь которого он еще мог уповать.

Ханнес не вполне уяснил, говорит ли Вангонен просто так, задуривает Эне голову, чтобы в ближайшее время женщина вновь не явилась подковывать лошадь, или у него есть для этого основание.

Теперь Ханнес стоял возле морды лошади и смотрел, как Эне держит ногу — красные, в трещинах и мозолях руки крепко зажали бабку и хвост; смотрел, как Вангонен примеривает подкову к копыту, как берет гвоздь и вгоняет его в копыто, точнехонько под таким углом, чтобы конец гвоздя вышел сбоку, как отгибает клещами гвозди, укорачивает их, откусывая концы, и перегибает вдвойне, — наконец работа была закончена, Вангонен сказал: — Ну, теперь все! — и выпрямился, Эне освободила ногу, нет, хвост мерина, и Упак поставил ее на землю — осторожно пробуя наступать, словно женщина, которая примеряет новые туфли; приподнял разок, потом снова опустил, успокоился и перенес всю тяжесть тела именно на эту ногу, будто другие устали, а может быть, так оно и было.

Ханнес начал развязывать узел на вожжах, чтобы отвести Упака к телеге и вновь запрячь, сам же смотрел при этом в лошадиный глаз и видел там, словно в зеркале, свое слегка заросшее щетиной лицо и — двор: старый сарай, высокую застекленную стену мастерской, похожие на больших синих жуков тракторы, утрамбованную землю в темных маслянистых пятнах; он пошлепал Упака по шее и сказал:

— Не горюй, сейчас мы тронемся в обратный путь, к дому, прокатимся с ветерком, и не будет жалко мне, и не будет жалко тебе, что мы отсюда наконец уедем…

И скоро…

…они уже повернули на дорогу, спускающуюся вниз с горы, к синеющим лесам — облака все так же нависали над самой землей, сырой воздух гладил лицо, словно мокрая губка, Упак бежал резвой трусцой, словно бы наслаждался новой обувью, а Эне сидела выпрямившись, гордая и торжествующая, будто завоевала золотую медаль на Олимпийских играх.

— Вишь ты, скотника-то из леебикуской фермы и слушать не стал… — сказала Эне Ханнесу.

Да, так оно и было; как раз перед тем, как им уехать, когда Эне уже отдала Вангонену бутылку и тот, перестав отнекиваться для проформы, засунул бутылку за ремень брюк под парусиновую куртку, как раз тогда и въехал во двор мастерской еще один человек на телеге, он направил лошадь прямо к Вангонену и, еще не успев придержать ее, крикнул: — Гляди-ка, в самый раз подоспел — у тебя уж и инструмент наготове! — но, прежде чем он успел спрыгнуть с телеги, Вангонен ему ответил: — Черт побери, поворачивай назад, мне некогда! — подхватил похожий на свиное корыто ящик с инструментами и с быстротою молнии кинулся к сараю. Так что, когда скотник из Леебику слез с телеги, Вангонен уже скрылся за дверьми сарая. Однако и мужик из Леебику тоже не лыком был шит, оставил лошадь, где стояла, и бросился следом за Вангоненом в сарай, по пути крикнув Эне: — Тебе небось подковы поставил! — на что Эне изобразила на лице удивление. Эне с Ханнесом спустились по тропинке к пруду, где были мостки, чтобы вымыть руки — ладони до того пропахли лошадиным потом, будто Ханнес и Эне были лошадьми сами. Когда же они вернулись от пруда, то увидели, как мужик из Леебику выезжает за ворота, он почему-то стоял в телеге во весь рост и размахивал вожжами, словно ошпаренный. На двери сарая висел замок, Вангонена уже и след простыл.