Чтение онлайн

Выражение лица Фальконера подсказало Джону, что тот считает, что смотрит на мертвеца, но также он понимал, что не было смысла отговаривать Джона. Вместо этого Фальконер пожал ему руку и сказал:

— Не запори все, ладно?

Я проснулся от того, что дверь подсобки распахнулась, и я узрел Оуэна и его сопредседателя мистера Пистолета. Они вывели меня во двор, и я понял, что уже утро. Я умудрился проспать среди швабр и ведер несколько часов – усталость взяла свое. Кучка красных, раздувшихся от гордости, сгрудилась вокруг костра, чтобы услышать мой приговор.

— Мы решили дать тебе выбор, приятель, - скахал Оуэн. Можешь или пролезть в паровой тоннель и будь, что будет, или я пристрелю тебя прямо тут и мы спалим твою толстую жопу в огне. Мне все равно, кроме того, что во втором случае я лишусь одной пули.

— Не, тот тоннель пахнет как кладбище для собачьего дерьма, - покачал я головой, - Можно мне клочок бумаги и ручку, чтобы я мог написать записку своей девушке, если она еще жива? Не знаю, как она сможет её увидеть, но все равно мне будет не по себе, если я не попытаюсь. Знаешь, как когда забываешь позвонить домой на День матери.

Оуэн ничего не ответил, поскольку смотрел мне за спину. Что-то глубоко в моих носовых каналах уловило смену запаха дыма на более сложный. Вместо мясного запаха барбекю вперемешку с едким дымом ДСП и шпона я внезапно учуял сладкий, богатый аромат трубочного табака. Я обернулся и увидел доктора Маркони, попыхивающего своей трубкой и засунувшего одну руку в карман своего пиджака в тонкую полоску.

Он выглядел здесь настолько неуместно, что походил на голограмму.

— Могу я узнать, по какому поводу собрание? – спросил Маркони.

— Меня приговорили к смерти, но Оуэн согласился дать мне написать записку для Эми, прежде, чем он меня пристрелит.

— Понятно, - кивнул Маркони, - Ты же понимаешь, Дэвид, что другие люди не попадают в такие передряги также часто, как ты? Мне начинает казаться, что дело в некоторых твои поступках.

— Это подождет пятнадцать минут? – спросил он у Оуэна, - Я хотел отвести мистера Вонга на свой этаж. Я думаю, я на краю прорыва в деле обнаружения инфекции, но мне понадобятся его способности еще один последний раз.

Оуэн не ответил.

— Я действительно считаю, что это послужит нашему общему благу, если сработает, - сказал Маркони, - Можешь постоять за моей дверью, если ты считаешь это какой-то уловкой, чтобы помочь ему сбежать, хотя я лично не представляю, какому плану это может послужить. Я также хотел бы дать ему шанс исповедоваться, так что пусть это будет одолжением лично мне, поскольку меня, как бывшего священнослужителя, будет сильно тяготить, если я не предоставлю ему такой возможности.

Оуэн направил ствол вверх и сказал:

— Кому угодно, кроме вас, док…

— Ты знаешь, что я прошу не просто так, - ответил он и обратился ко мне:

— Воспользуешься возможностью посмотреть кое на что, что я хочу тебе показать? И примириться с создателем, с которым скоро встретишься?

Джон рывком проснулся и обнаружил перед своим лицом дробовик в руках своего злейшего врага – самого себя.

Он заснул в Кадиллаке с ружьем на коленях. Должно быть, во сне он сдвинулся. Стоило ему кашлянуть, как он испарил бы собственный череп. Солнце немилосердно палило через лобовое стекло. Джон моргнул и распахнул водительскую дверь, ощущая потребность отлить. Он едва не упал и не сломал шею – Кадиллак стоял в шести футах над землей. Потом он вспомнил.

Прошлой ночью, после того как он разошелся с зомби-ополчением Неназываемого, он совершил нервную пешую прогулку от дома Дэвида до палатки с буррито лишь для того, чтобы обнаружить, что Каддилака не было там, где он его оставил. В этом случае его единственной надеждой снова найти машину было то, что его эвакуировали еще на той стадии апокалипсиса, когда машина, частично перекрывающая улицу, все еще была в чьем-то списке приоритетных дел. Джон пробежал двенадцать кварталов до штрафстоянки, ожидая, что монстр в любой момент может снести ему башку.

Хорошая новость – не снесли. Еще хорошая новость – Кадиллак был там, и в высоком заборе была прорезана дыра каким-то еще мародером или вандалом несколько дней назад. Плохой новостью было то, что Кадиллак, по всей видимости, был последней эвакуированной машиной, прежде чем город опечатали – он все еще находился на платформе эвакуатора. Платформа была плоской, позволявшей наклонять её целиком, образуя рампу, по которой машину можно закатить и скатить: эту технологию изобрели скорее всего потому, что старомодные буксировочные крюки отрывали слишком много бамперов в процессе эвакуации машин с мест для инвалидов.

Джон вскочил на платформу и распахнул багажник Кадиллака, ожидая обнаружить, что всего украдено. Но по всей видимости даже мародерам, обшарившим двор, понадобился лишь один взгляд на этот ржавый кусок дерьма, чтобы понять, что в баганике не может быть ничего, стоящего усилий по его вскрытию. Надо думать, это было хорошо и для жителей, и для стражей порядка Неназываемого. Внутри они могли бы обнаружить вышеупомянутый дробовик (самодельно доработанный трехствольный обрез), две сотни патронов, забрызганную кровью бензопилу Дэйва, загадочный зеленый ящик, взятый из его же сарая, сумку с его одеждой, бутылку дорогой водки, неумелое изображение Иисуса на черном бархате и чертов огнемет.

Ключи все еще были в эвакуаторе (вообще-то водительская дверь была распахнута с того момента, когда водитель, вопя от ужаса, убежал от толпы или нечестивого ужаса, которые гнались за ним). Джон потратил двадцать минут, пытаясь понять, как опустить платформу, но так и не сумел этого сделать. Пришлось бы или ехать на самом эвакуаторе или идти пешком. Так что в третий раз за десять дней он реквизировал транспортное средство для выполнения задания, пообещав себе вернуть его, когда все кончится. Один раз из двух ему это удалось.

Так Джон и провел ночь, болтаясь по городу на эвакуаторе с Кадиллаком на горбу. Кое-что изменилось за время его отсутствия: люди. Множество людей. С тех пор, как ОПНИК отступили и перестали поддерживать комендантский час, на каждому углу выросли кучки людей, ощетинившихся охотничьими ружьями, дробовиками, револьверами и мачете. Джону это нравилось ровно пять секунд – до тех пор, пока он не увидел глаза этих обездоленных, уставших, замерзших и расстроенных людей, и не понял, что они его прирежут даже за то, если он зевнет как-то похоже на стон.