Чтение онлайн

— Молодца, молодца, — одобрительно произнес директор, внутренне завидуя Самохину доброй отеческой завистью: «Молодой. Что ему эти тридцать четыре года».

Вошел Голованов, за ним — Никитин, главбух Крюков, бригадир садово-огородной бригады Егоров.

Романцов выжидательно посмотрел на секретаря: пора, мол, начинать. Тот поймал взгляд, понял.

— Начнем, — сказал Самохин. — Товарищи коммунисты, слово предоставляется Николаю Трифоновичу Крюкову, который доложит нам о состоянии дел нашего огородного хозяйства.

Крюков потер бритую голову, поднялся, лукаво поглядывая на собравшихся маленькими хитрыми глазками, развел руками в стороны и, напрягаясь, пытался что-то сказать, но голос был настолько сиплым, что его никто но расслышал.

— На речке простыл, — поспешил на выручку главбуху Смирин.

— Говори уж — на рыбалке, — поправил кто-то Митрия.

Все знали, что главбух заядлый рыболов, и часто над его страстью подшучивали.

Крюков, вращая глазами, что-то пытался сказать, жестикулировал, поворачиваясь в сторону двери. Вид его был более чем жалок. А когда он потянулся к уху Самохина и тот ничего не смог понять, — безнадежно махнул рукой и изобразил на лице такую горестную мину, что все расхохотались.

— Он просит, чтобы вместо него доложил старшин экономист, — пояснил опять бригадир, вытирая глаза. — Что делать, коли голос пропал.

— Добро, давай экономиста, — улыбаясь, согласился секретарь.

Крюков вышел и тут же вернулся с Таисией Саввишной Красновой. Это была стройная, с круглым румяным лицом и карими внимательными глазами женщина. В совхозе она работала третий год, с тех пор как впервые ввели должность экономиста. Было в наружности этой женщины что-то неуловимо-притягательное. Романцов из однажды ловил себя на мысли, что где-то встречал эту женщину, именно с такими характерными признаками, с такой же манерой держаться. Несколько гордо, но не высокомерно, непринужденно и вместе с тем с какой-то подкупающей почтительностью к окружающим. Таисья Саввишна не только со знанием, но и с особым стараньем вела нелегкую экономическую службу совхоза, и симпатии Романцова к ней тем более объяснимы. Алексей Фомич завидовал своему главному инженеру Василию Степановичу Краснову, что у него такая жена, завидовал по-доброму, отечески и не раз говорил об этом, — разумеется, не ей, а ему.

Она обвела глазами присутствующих, убедившись, что все готовы слушать, — сказала:

— Разрешите мне зачитать отчет нашей садово-огородной бригады. — Сказала зачитать, но читать не стала, говорила по памяти. Лишь раз заглянула в бумажку, сверилась с цифрой. Все как есть доложила и про морковь с капустой не забыла, которую скоро убирать надо, а уродилась ее тьма-тьмущая.

Все вроде шло гладко. После Красновой выступил Егоров. Сказал свое слово в защиту плодов-овощей. Смирин напомнил, что огородники распахали берега речки-безымянки так, впору хоть бороны в воде мочи. Все кусты лозняка да ивы-бредины поизвели, а ведь из речки полив всегда ведут. Речку беречь надо, она ведь не бездонная.

Голованов встал, что, мол, говорить зря. Ясное дело — с управлением сельского хозяйства и райисполкомом прежде всего надо решать.

Романцов сидел с постным лицом. А когда управляющий вторым отделением Грызлов заявил, что, мол, нет смысла искать проблему там, где ее нет. Так прямо и сказал. «Можно подумать, что наше хозяйство — это морковка да салат; хлеб и мясо — вот наше дело. А с этими петрушками сколько лет бьемся, и все зря, никчемное это занятие, не о чем тут больше и говорить».

Вот тут-то и началось. Самый горячий разговор вышел.

— Как это — нечего говорить?! — поднялся из-за стола директор.

— А так — нечего, — все так же спокойно подтвердил Грызлов.

— Сколько у него на сегодня вспахано зяби?

— Шестьсот сорок га, — ответила Таисья Саввишна, так как директор испытующе посмотрел на нее.

— А засеяно?

— Озимые… сто семьдесят восемь.

— Теперь по первому отделению.

Краснова назвала две цифры. Причем первая превышала всего на полсотни гектаров, тогда как вторая — почти на целую сотню.

— Видишь, дорогой Леонид Петрович. У тебя шестьсот сорок, а в первом отделении без двух га семьсот. Зяби там без малого триста, а у тебя опять же только сто семьдесят восемь. А говоришь: хлеб, мясо… Накормили мясом. Любой сорт и категория на выбор.

Директор гневно сдвинул свои черные брови: давай хоть хлеба вдоволь да овощей. Он разволновался, даже в лице изменился. Кровь отхлынула, и щеки его и лоб, казалось, стали еще более желтыми.

— Сегодня они — завтра я. А что касается этой самой петрушки — с меня хватит.

Романцов еще больше побледнел, нервно забарабанил пальцами по столу:

— Да понимает ли он, что говорит? — кинул гневный взгляд директор на секретаря парткома.

— Нет, товарищ Грызлов, петрушку и всякую там зелень растили и будем растить! Она, конечно, не основа хозяйства, но кто, если не мы, будет ею снабжать город?..

— Я все понимаю, Алексей Фомич, — воспользовавшись паузой, сказал Грызлов, — но отвозить Дегтяреву на свалку добро не хочу и не имею права.

Романцов откинулся на спинку кресла, развел руками.

— Леонид Петрович, — вставил свое слово Самохин, — мы ведь для того и собрались, чтобы обсудить, посоветоваться.

— Вот и советуемся.

Было ясно, что без вмешательства райисполкома торг вместе с Дегтяревым трудно будет уломать. Романцов все знал это, но собирать актив — дело необходимое: дальнейшие действия теперь имели силу коллегиальную, а уж он-то найдет общий язык и поддержку в исполкоме.

Прошло более недели с того дня, когда Митрий встретил Наталью Илюхину на развилке дорог, у поворота на Климцово поле. Но с того самого дня поселялось в его душе жгуче-противоречивое чувство: с одной стороны, он был рад, что Наталья вернулась и что теперь можно было ее видеть. С другой — его мучило то, что понимал же он всю никчемность и несуразность такой ситуации нелепой и даже смешной для его нынешнего положения да и, пожалуй, возраста.

Было совершенно ясно, что рассчитывать на какие-то отношения с ней невозможно, кроме как решаться на самое главное. Ибо невозможно вести двойственную жизнь. И все же всякий раз, когда приходили мысли о ней, учащенно билось сердце, его охватывало смутное чувство ожидания чего-то неясного и неопределенного, но радостного и неотступного.

«Ну что же ты, теперь давно семейный человек, да и в возрасте уже, и времени прошло, слава богу, много лет», — шептал ему внутренний голос. «Да нет, ты погоди, приглядись, прочувствуй», — шептал другой голос, именно так ему думалось всякий раз, когда он вспоминал о ней.

Как и всякий человек, подверженный извечному противоречию собственного рассудка и чувств, Митрий терзался в этом противоречии, не находя себе ни места, ни покоя. И чем чаще приходила на память она — тем, всякий раз, глубже была растревожена душа, тем ранимее становилось его сердце.

Вспоминая подробности той встречи, Митрий понимал, что он для Натальи небезразличен и что она вряд ли пойдет на сближение, может быть, даже и тогда, когда он решится на то «самое главное». И все же… все же… Он думал.