Чтение онлайн

В сенцах хозяйка процеживала удой. Гулко хлопала эмалированная крышка ведра, в полуоткрытую комнату тянуло парным молоком.

Сели ужинать. Митрий вяло ковырял вилкой в сковородке, вздыхал, как будто чего-то выжидал.

— Ешь, ешь, — разрезая малосольный огурец, сказала Марина.

— Голова чтой-то, с усталости, видно, — перевел он с нее взгляд на буфет, стоявший в углу комнаты. — Плесни полстаканчика…

Жена заворчала, но все же встала из-за стола, вынула бутылку с кукурузным черенком вместо пробки.

Смирин выпил, крякнул и стал есть. А когда Марина вышла в сенцы за квасом — поспешно, по-воровски, налил полстакана и, кося глазом на дверь, выпил еще и остался доволен тем, что она не увидела его проделки.

— Идем, — оказала она тоном, каким говорят люди об известном лишь одним им.

— Идем, — ответил послушно Митрий, вставая из-за стола и потягиваясь.

Они вышли во двор, закрыли избу.

Стояла такая темь, что Смирин едва нащупал мешки, лежавшие на дровах возле сарая. На ощупь вышли задами в огород. Говорили шепотом.

— Правее надо.

— Нет, — возражал тоже шепотом он, — правее огород Лукиных, а прямо в аккурат выйдем на участок второй бригады.

Шли долго. Митрий и сам уже стал сомневаться: верным ли путем они шли. Впереди должна была бы быть канава, а ее все не было. Не могли же ее обойти?..

— Я говорила, вправо надо…

— Вправо, вправо, — передразнил он, едва различая на жене, стоящей рядом, белый платок. «А может, действительно вправо?» — подумал он, держась чуть правее.

Роса уже упала на траву, и ноги стали быстро намокать.

«Ага, вот тут — ветла…»

Но ветлы не было, зато Смирин чуть не свалился в канаву, которой, по его расчетам, здесь не должно быть.

Он прилег на землю, надеясь разглядеть какие-либо ориентиры. Куда там… Осенняя ночь, словно вылитый деготь: все было черно. Без единой звездочки черное небо, такая же земля, даже воздух, казалось, был наполнен этим беспросветным, тягучим, как деготь, мраком.

— Перейдем канаву, и должны быть бурты, — шепнул он.

Перешли, но буртов не было. Несколько минут ходили, брали то вправо, то влево. Марина начала терять терпение:

— Черт сивушный, нажрался…

И тут угодила прямо в бурт. Облегченно вздохнула. Обрадовался и Митрий: наконец-то…

Еще с утра Митрий приметил этот бурт, что остался после уборки свеклы. Лежал он в десятке метров от огорода за дорогой в низине. В спешке, видимо, не заметили его. Не возьми его Митрий, кто-нибудь заберет все равно ведь…

Смирин прислушался — нет ли кого поблизости, потянул носом воздух, смотреть было бесполезно. Потом они торопливо накладывали в большие крапивные мешки свеклу.

— Хороша, — шепотом похвалила она.

Он держал мешок, поворачиваясь и прислушиваясь. Вдали глухо затявкала собака: «Лукиных лайка». Он мысленно определил свое подворье, оно должно быть чуть левее, откуда слышался лай.

— Поддай.

Смирин помог Марине взвалить на спину мешок. Пожалел, что не весь бурт вошел в мешки, и, два раза уронив свою ношу, наконец изловчился и, тоже забросив на спину, зашагал, пригибаясь, по направлению, которое мысленно наметил.

Вышли они почти точно, на соседский огород. И дошли до дома, как показалось обоим, быстро. Мешки оставили у входа в сарай. И Смирин, уставший, но довольный тем, что вылазка закончилась удачно, лег спать.

Рано утром он собирался на работу. Обул сапоги, выпил кружку квасу. Вошла жена, держа в руках белый кочан капусты, который она только что срезала на огороде. На нем ртутью дрожали крупные капли росы, падали на клеенку. Кочан свежо поскрипывал в ее руках.

— Бурт у нас кто-то убрал, — сообщила она мужу новость.

— Как? — не разобрал Митрий.

— Бурт, говорю, кто-то забрал с огорода…

Смирин опешил: как это так? Отродясь не бывало, чтобы в их краях случалось такое. Разве ребятишки когда залезут в сад или огород. Так это не в счет… С досады он стал закуривать, ломая спички… Не верилось.

Потом подошел к мешкам, ставшим теперь ненавистными, рывком вывалил на землю содержимое из одного: «Ты стараешься, ночей не спишь, а в это время у тебя самого тащат…» Перевернул вниз завязкой другой. С гулким шумом сыпались, падая на землю, клубни. И тут вдруг он увидел черенок от ножа, который заблестел медным колечком на солнце.

Митрий побагровел. На его лице выражение недоумения сменилось гримасой досады.

— Тьфу… — выругался он. Глаза его позеленели. «Сам у себя, выходит, стащил…»

Он плюнул перед собой в землю и, не повернувшись, зашагал на бригаду. «Что-то давненько не было Федора», — подумалось ему.

Весть о том, что колхоз «Красный Октябрь» укрупняется и в него вливаются еще два небольших колхоза: «Имени Ворошилова» и «Дочь революции», а Починки переходят в совхоз «Рассвет», облетела село с быстротой ветра.

«Вона какая теперь артель, — рассуждали мужики на бригаде, — от Будаева до Коврева четырнадцать верст, и все один колхоз».

— Да-а, — вопросительно протянул Степка Сыч, одногодок Митрия, приземистый широкоплечий мужичок, — что ж Починки-то в совхоз определили?

— Думать надо, голова, — заметил бригадир Колосов. — Мы к совхозу нынче в два раза стали ближе. Да и что теперь наши Починки для такой большой артели — капля в море.

— И дураку ясно, — поддержал бригадира тракторист Титов, — до Коврева, где усадьба колхоза — десять, а к «Рассвету» и половины километра не будет, да и вообще-то в тридцатые годы мы ведь рассветовские были…

По-своему воспринял это известие приехавший в тот день к матери Федор Лыков. «Ага, — рассуждал он, — раз теперь совхоз — оплата денежная. А директору наверняка водитель классный нужен, не перейти ли мне? И к дому поближе…»

Лыков хорошо знал главного агронома совхоза Голованова, коротко был знаком и с директором Алексеем Фомичом Романцовым. «А может, и не стоит?..»

— Поел бы, сынок, — просила мать Федора, подвигая к нему пироги с луком.

— Норму, мам, блюсти надо, — Федор метнул взглядом на сундук, где лежало старое одеяло. — Пойду в садке полежу.