Чтение онлайн

— На каком языке учат детей? — спросил Канфель, с опаской усевшись на чурбане.

— Что за вопрос! — воскликнул Перлин, развязав и раскрыв папку. — На идиш!

— Хотя это приятно! — обрадовался Канфель. — Евреи боялись родного языка, как красавица веснушек!

— Мы боялись городового! Главное не язык, главное — хлеб!

— Раз главное хлеб, — почему вы не учите древне-еврейский?

— А вы знаете иврис?

— Знал, но забыл!

— Сколько вы имели учения?

— В детстве лет шесть!

— Так что же выйдет? Шесть лет учить детей, и потом они забудут! Это не идет для колониста!

Перед Канфелем лежал лист писчей бумаги, стояла непроливающаяся чернильница с синими чернилами, и Перлин протягивал ему ручку с новеньким пером. Канфель написал от имени Москоопхлеба заявление, в котором предлагал на выгодных условиях купить пшеницу «Фрайфельда». (Под заявлением он расписался «по полномочию правления» и, когда на суде ему пред’явили эту бумагу поразился своему легкомыслию.)

— Что у вас за история с самообложением? — спросил Канфель.

— Рива уже успела! — с досадой проговорил Перлин. — Моя сестра не умеет держать в себе горе!

— Мой долг помочь вам. На много вас обложили?

— Шестьсот!

— Кто?

— Борисовский совет!

— Советские порядочки!

— Люди, господин Канфель!

По настоянию Канфеля Перлин дал ему снять копию со своего прошения во ВЦИК, сообщил номера, под которыми эта бумага была принята в евпаторийский Озет и направлена в центральный Комзет. Перлин убрал бумагу в папку, папку — в шкаф, дверца шкафа долго не слушалась и падала вниз.

— Надо делать мебель! — проговорил Камфель, пряча в карман свою ручку.

— Мебель или пшеницу? — отозвался Перлин. — Мы за пшеницу! — и он повел Канфеля обратно.

На расчищенном, утрамбованном токе лежали пшеничные колосья, по ним, совершая круг, лошади тащили каток, он, вращаясь, разминал колосья и выбивал спелое зерно. На одной из лошадей сидел Левка, присвистывал, причмокивал, колотил по спинам животных и, с головой уйдя в это занятие, обливался потом. Женщины граблями снимали обмолоченную солому, кидали ее к омету, широкими деревянными лопатами сгребали зерно с половой, и посередине тока вырастал конусообразный золотой ворох. Неподалеку сухо постукивала веялка, мужчины по очереди вертели рукоятку, в барабане вращалось колесо с лопастями, лопасти отвевали полову, и она тоже складывалась в ровный стожок. Зерно проходило через сито, очищалось, его собирали, взвешивали и на мажаре, увозили домой.

— О! Помощнички Пеккера! — сказал Перлин, показывая на работающих. — Зачем ему тракторное товарищество! Он нахватал батраков. Мой Левка тоже батрак! — и Перлин окликнул своего сына.

— Идите до дому! — крикнул Левка, подскочив на спотыкнувшейся лошади. — Городскому рвет!

— Что? — прокричал Канфель.

— Его вырывает! — поправился Левка и, пригнувшись к лошади, ударил ее кнутом.

В самом деле, Мирон Миронович лежал на кровати, лицо его пожелтело, глаза опухли, он стонал и рыгал. Тетя Рива и Пеккер бегали по комнате, неся ему то стакан воды, то мокрое полотенце, то бутылку с горячей водой.

— Ой, это же плохая хвороба! — кричала тетя Рива, расплескивая воду. — Она идет под ложечку и мутит до смерти!

— Вос шрэйт ир, мадам? — останавливал ее Пеккер, свертывая мокрое полотенце. — Холера есть холера!

— Ох! — выдавливал из себя Мирон Миронович. — Обкормили бараньим салом! Опоили соленой водой! За все ответите, когда время придет!

На семейном совете, в котором приняла участие Рахиль, решили отправить Мирона Мироновича в город, потому что доктор находился в тридцати километрах от «Фрайфельда». Перлин пошел разыскивать свободную мажару. Канфель досадовал, что не договорился с шофером об обратной поездке и, забыв о больном бухгалтере, печалился вслух о тех неудобствах, которые придется вынести на мажаре.

— Почему вы не любопытствуете, как мы живем без больницы? — оказала Рахиль. — Когда наши женщины едут родить в город, им тоже выворачивают кишки!

Канфель взял Рахиль за руку, увел ее в соседнюю клетушку, сказал, что будет хлопотать об отмене самообложения ее отца. Рахиль сидела лицом к окошку, облокотясь руками на подоконник, ее ситцевое платье, еще не смененное после работы, плотно облегало тело, и колонистка была похожа на девочку. Канфель видел острый профиль ее лица, блестящие шелковинки ресниц, черную родинку около уха, капризную нижнюю губу и слегка выступающий вперед подбородок. Он раздевал ее глазами, колени его сводило сладкой судорогой, он складывал руки лодочкой, клал лодочку между колен и медленно сжимал колени. В эту минуту он был убежден, что влюбился в девушку, хотел ей об этом сказать, но не решился, вспомнив сценку у виноградников.

— Рахиль! — проговорил он, вынув это имя из сердца, как теплого птенчика из гнезда. — Я запрошу телеграммой ВЦИК. Приезжайте в «Пале-Рояль» за ответом!

— Хорошо! — ответила девушка, смотря в окно. — Только держите руки на привязи!

Перлин приехал на мажаре, уложенной соломой, тетя Рива положила две подушки, взбила их и покрыла холстом. Сняв котелок, Пеккер старался поднять Мирона Мироновича с постели, подсовывая под его спину руки, но бухгалтер был тяжел и лежал пластом.

— Что ты танцуешь, Пеккер? — спросил Перлин, останавливаясь в дверях.

— Мишугэнэ копф! — воскликнул Пеккер, пыхтя и волнуясь. — Дос ист а покупатель, а коммерсант!

— Ой, хозяин, хозяин! — проговорил Перлин, усмехаясь. — Твоя веялка об’явила забастовку!

— Вос рэдст ду? — испугался Пеккер и засуетился. — А хиц ин паровоз! — выкрикнул он любимую поговорку и, схватив котелок, выбежал из домика.

Мирон Миронович прожигал комнату раскаленными глазами, в его ушах колотились колокольные звоны, и он водил рукой по постели, боясь нащупать щетину. Перлин взял его на руки, понес, проходя боком в дверях, и отворачивал лицо, спасаясь от взрывов отрыжки.

— Папашу заменяешь? — хрипел Мирон Миронович, обхватив за шею Перлина. — Чеснок!

Колонист положил его на мажару, закрыл драповым пальто, одеялом, взял за подмышки и подтянул на подушки.

— Больной человек — ребенок! — сказал он Канфелю. — У нас же мужицкая пища!

— Он кричал, мы живем, как бараны! — проговорила Рахиль, взнуздывая лошадь. — Пусть попробует баронской жизни!

— Он затошнил мне новый подзор! — призналась тетя Рива, прощаясь за руку с Канфелем. — Заезжайте к нам еще раз!

— Карета скорой медицинской помощи! — сказал Канфель, влезая на мажару. — Хотя здесь нужен не врач, а ветеринар!

Перлин сел на перед мажары, свесив ноги, и дернул вожжи. Гнедой Файер взмахнул хвостом, подождал, когда вожжи во второй раз шлепнули его, и двинулся вперед. Канфель оглянулся на Рахиль, на далекую конскую голову, потом подложил под себя побольше соломы и полулег. Глаза Мирона Мироновича были закрыты, в углах губ запеклась слюна, на лбу выступила испарина.

— Смотрите! — сказал Канфель колонисту. — Он совсем подыхает, но все еще юдофобствует! Откуда такие берутся?