Эти летние дожди...(Избранное)
Шрифт:
Семен Кирсанов. Собр. соч. в 4-х томах.
Москва: Худож. лит., 1974.
ДВОЕ В МЕТЕЛЬ
Семен Кирсанов. Собр. соч. в 4-х томах.
Москва: Худож. лит., 1974.
Освободи меня от мысли
Семен Кирсанов. Собр. соч. в 4-х томах.
Москва: Худож. лит., 1974.
КОЛЬЦО
Семен Кирсанов. Собр. соч. в 4-х томах.
Москва: Худож. лит., 1974.
ТАНК „МАЯКОВСКИЙ“
1940
Семен Кирсанов. Собр. соч. в 4-х томах.
Москва: Худож. лит., 1974.
ЗЕРКАЛА
Сколько раз я тебя убеждал: не смотри в зеркала так часто!
Ведь оно, это злое зеркало, отнимает часть твоих глаз и снимает с тебя тонкий слой драгоценных молекул розовой кожи.
И опять все то же.
Ты все тоньше.
Пять ничтожных секунд протекло, и бескровно какая-то доля микрона перешла с тебя на стекло и легла в его радужной толще.
А стекло — незаметно, но толще. День за днем оно отнимает что-то у личика, и зато увеличиваются его семицветные грани.
Но, может, в стекле ты сохранней?
И оно как хрустальный альбом с миллионом незримо напластанных снимков, где то в голубом, то в зеленом приближаешься или отдаляешься ты?
Там хранятся все твои рты, улыбающиеся или удивляющиеся. Все твои пальцы и плечи — разные утром и вечером, когда свет от лампы кладет на тебя свои желтые лапы…
И все же начала ты убывать.
Зачем же себя убивать?
Не сразу, не быстро, но верь: отражения — это убийства, похищения нас.
Как в кино, каждый час ты все больше в зеркальном своем медальоне и все меньше во мне, отдаленней… Но —
в зеркалах не исчезаютничьи глаза,ничьи черты.Они не могут знать,не знаютнеотраженной пустоты.На амальгамеот рожденьяхранят тончайшие слоибесчисленные отраженьякак наблюдения свои.Такхлорвиниловая лентаи намагниченная нитьбеседы наши,споры,сплетни,подслушав,может сохранить.И с зеркаламитак бывает…(Как бы свидетель не возник!)Их где-то, может, разбивают,чтоб правду выкрошить из них?Метет история осколкии крошки битого стекла,чтоб в галереяхв позах столькихложь фигурировать могла.Но живопись —и та свидетель.Сорвать со стен ее,стащить!Вдруг,как у Гоголя в „Портрете“,из рамы взглянет ростовщик?…В серебряной овальной рамевисит старинное одно,—на свадьбеи в дальнейшей драмеприсутствовало и оно.За пестрой и случайной сменойсцен и картинне уследить.Но за историей семейнойоно не можетне следить.Каренина —или другая,Дориан Грей —или иной,—свидетель в раме,наблюдая,всегда стоял за их спиной.Гостям казалось:все на месте,стол с серебром на шесть персон.Десятилетьяв том семействешли, как счастливый, легкий сон.Но дело в том,что эта чинностьв глаза бесстыдно нам лгала.Жизньпритворятьсяналовчилась,а правдузнали зеркала.К гостям —в обычной милой роли,к нему —с улыбкой,как жена,но к зеркалу —гримаса болине раз была обращена.К итогу замкнутого бытав час панихиды мы придем.Но умерлаили убита —кто выяснит,—каким путем?И как он выглядит,преступник(с платком на время похорон),кто знает,чем он вас пристукнет:обидой,лаской,топором?Но трещина,изломом призмырассекшая овал стекла,как подписьочевидца жизниминувшее пересекла.И тускло отражались векив двуглавых зеркальцах монет.Все этоспрятано навеки…Навеки, думаете?Нет!—Все это в прошлом, прочно забытом. Время его истекло. И зеркало гаснет в чулане забитом. Но вот что: тебя у меня отнимает стекло. Нас подло крадут отражения. Разве в этой витрине не ты? Разве вон в том витраже не я? Разве окно не украло твои черты, не вложило в прозрачную книгу? Довольно мелькнуть секунде, ничтожному мигу — и вновь слистали тебя. Окна моют в апрельскую оттепель, — переплеты прозрачных книг. Что в них хранится? И дома — это ведь библиотеки, где двойник на каждой странице: то идет, то поник. Это страшно, поверь! Каждая дверь смеет иметь свою тень. Тысячи стен обладают тобою. Оркестр на концерте тебя отражает каждою медной и никелевой трубою. Столовый нож, как сабля наголо, нагло сечет твой рот! Все тебя здесь берет — и когда-нибудь отберет навеки. И такую, как ты, уже не найдешь ни на одной из планет. Как это было мною сказано? — „И тускло отражались веки в двуглавых зеркальцах монет. Все это спрятано навеки… Навеки, думаете? Нет!“ Все в нашей власти, в нашей власти. И в антикварный магазин войдет магнитофонный мастер, себя при входе отразив. Он изучал строенье трещин, он догадался, как постичь мир отражений, засекреченный в слоях невидимых частиц. Там — среди редкостей витрины, фарфора, хрусталя, колец — заметит он овал старинный, вглядится, вспомнит наконец пятно, затерянное в детстве, завещанное кисеей, где, как пропавшая без вести, она исчезла… Где ж ее глаза, открывшиеся утром (но их закрыть не преминут), и где последняя минута, где предыдущих пять минут? Ему тогда сказали: — Выйди! — И повторили: — Выйди прочь! — Кто ж, кроме зеркала, увидел то, что случилось в эту ночь? — С изъяном зеркальце, учтите. — А, с трещиной… Предупрежден. — Вы редкости, я вижу, чтите… Домой, под проливным дождем домой, где начат трудный опыт, где блики в комнате парят, где ждет, как многоглазый робот, с рентгеном схожий аппарат; где, зайчиком отбросив солнце, всю душу опыту отдаст живущий в вечном эдисонстве и одиночестве — фантаст. — Но путь испытателя крут, особенно если беретесь за еще не изведанный труд. Сначала — гипотеза, нить… Но не бойтесь гипотез! Лучше жить в постоянных ушибах, спотыкаясь, ища… Но однажды сквозь мусор ошибок выглянет ключ. Возможно, что луч, ложась на стекло под углом, придает составным особый уклон, и частицы встают, как иглы ежа: каждая — снимок, колючий начес световых невидимок. Верно ли? Спорно ли? Просто, как в формуле:
n2 = 1 + (4 pi N e2)/K?
(Эн квадрат равняется единице плюс дробь, где числитель четыре пи эн е квадрат, а знаменатель некое К?)
Но цель еще далека, а стекло безответно и гладко. Но уже шевелится догадка! Что, если выпрямить иглы частиц, возвратить, воскресить отражение? Я на верном пути! Так идти — от решения к решению, ни за что не назад! Нити лазеров скрещиваются и скользят. Вот уже что-то мерещится! —
Покроетсеребристый инейповерхность света и теней,пучкимогущественных линийзаставит он скользить по ней.Еще туманно,непонятно,но калька первая снята,сейчас начнутсмещаться пятна,возникнут тени и цвета,И — неудачамине сломлен,в таинственнейшей темнотеон осторожно,слой за слоем,начнет снимать виденья те,которым не было возврата,и, зеркалозачаровав,заставит возвращаться к завтрадавно прошедшее вчера!Границы тайны расступаются,как в сказке „Отворись, Сезам!“.Смотрите, видите?Вот — пальцы,к глазам прижатые,к слезам.Вот — женское лицо померклоизмученностью бледных щек,а зеркало —мгновенно, мелькомвзгляд ненавидящий обжег.Спиною к зеркалувас любят,вас чтут,а к зеркалу лицомждут вашей гибели,и губят,и душат золотым кольцом.Он видит мальчика в овале,себя он вспомнил самого,как с ним возились,целовалиспиною к зеркалу — его.Лицом к нему —во всем помеха,но как избавиться,как сбыть?И вновь видение померкло.Рука с постели просит пить…Но мы не будем увлекатьсясюжетом детективных книг,а что дадутвместо лекарства —овал покажет через миг…И вдруг на воскрешенной ртутимольба уже ослабших руки стон:— Убейте, четвертуйте,дитя оставьте жить!—И вдруг,как будто нет другого средства —не отражать!—сорвется вниз,ударится звенящем сердцемоб угол зеркало…И жизньв бесчисленных зловещих сценахсебянедаром заперла!Тут был не дом,тут был застенок,—и это знали зеркала.Все вышло!С неизбежной смертьюугроз, усмешек, слез, зевот —ушловсе прежнее столетье!А отраженье —вот —живет…На улице темно,ненастно,нет солнца в тусклой вышине.Отвозятбедного фантастав дом на Матросской Тишине.—А тебя давно почему-то нет. Но разве жалоба зеркало тронет? В какой же витрине тонет твой медленный шаг, твои серьги в ушах, твой платочек, наброшенный на голову? И экрану киношному, наглому дано право и власть тебя отобрать из других и вобрать. А меня обобрать, обокрасть. И у блеска гранитных камней есть такое же право. Право, нет, ты уже не вернешься ко мне, как прежде, любя. Безнадежная бездна, какой ты подверглась! Фары машин, как желтые половцы, взяли тебя в полон. Полированная поверхность колонн обвела тебя вокруг себя. Не судьба мне с тобою встретиться. Но осталось еще на столе карманное зеркальце, где твое сверкало лицо, где клубилась волос твоих путаница. Зеркальный кружок из-под пудреницы меньше кофейного блюдца. В нем еще твои губы смеются, мутный еще от дыханья, пахнет твоими духами, руками твоими согрет!