Чтение онлайн

Философам, славящимися логичностью своих рассуждений, порой недоставало именно логики в своем осмыслении этики и животных. Это, возможно, обусловлено, по крайней мере частично, неоправданной приверженностью принципу исключительности человека. В следующем разделе мы рассмотрим этот взгляд подробнее, чтобы просто понять, насколько он проблематичен.

В принципе исключительности человека скрываются два разных тезиса. Согласно первому, люди уникальны, они – единственные существа, которые делают X или имеют X (где X – это некоторое действие или способность); второй заключается в том, что люди, делая или имея X, превосходят тех, которые не делают или не имеют X. Первый тезис ставит преимущественно эмпирические вопросы – что же представляет собой этот X, который только мы делаем или имеем? Второй тезис предполагает оценочный или нормативный вопрос: если мы действительно найдем способность, которая есть только у людей, означает ли это, что они лучше других, что они – те, кто заслуживает с этической точки зрения больше заботы, чем другие? Почему то, что мы делаем или имеем X, позволяет нам претендовать на исключительное нравственное внимание? Чтобы оценить обоснованность принципа исключительности человека, нам надо будет изучить два этих разных тезиса.

Насколько мы отличаемся?

Начнем с эмпирических вопросов. Конечно, мы отличаемся от других животных, но можем ли мы определить, что именно делает нас уникальными? Каких способностей, имеющихся у всех людей, у животных нет? Что мы делаем такого, что не делает ни одно другое животное?

На роль кандидатов, якобы позволяющих отличить людей от животных, выдвигались многие способности. Решение социальных проблем, выражение эмоций, участие в войнах, развитие культуры, секс ради удовольствия, чувство юмора – вот лишь некоторые черты, которые в тот или иной исторический момент считались исключительно человеческими. Как выясняется, ни одна из таких черт не является присущей только и исключительно человеку. Все животные, живущие в сложных социальных группах, решают разные проблемы, неизбежно в них возникающие. Собачьи и приматы особенно хороши в этом, однако известно, что даже куры и лошади распознают многих индивидов в своих социальных иерархиях и умеют вести с ними дело. В частности, не-человеческие животные взаимодействуют со своей социальной средой, обращая особое внимание на эмоциональные состояния животных из своего окружения. Например, когда сородич сердится, с ним лучше не сталкиваться. Известно, что животные, связанные друг с другом пожизненными узами, очень сильно страдают, когда партнер умирает. Некоторые животные готовы рискнуть своими жизнями ради партнеров, тогда как про других рассказывали, что иногда они даже умирали от тоски. Койоты, слоны, гуси, приматы и косатки – вот лишь некоторые из видов, которые, как сообщалось, определенно переживали горе [Bekoff, 2002]. Буйное поведение слонов, которое наблюдалось недавно, заставило некоторых исследователей утверждать, что некоторые животные склонны к посттравматическому стрессовому расстройству, примерно как солдаты, вернувшиеся с войны [Bradshaw, 2009]. И хотя жизнь многих, возможно, даже большинства животных в дикой природе состоит в основном из борьбы за выживание, агрессии и столкновений, в ней присутствует немало смеха и секса [Woods, 2010].

Исследование поведения животных – захватывающий и познавательный способ определения как различий, так и сходств между нашим бытием в мире и тем, как живут другие животные. Многие из их действий, наблюдаемых нами, позволяют нам поразмыслить и над тем, что делаем мы сами, и такие размышления часто вызывают у нас удивление или удовольствие. Однако ядро принципа исключительности человека состоит не просто в различиях или сходствах в поведении, скорее в том, что скрывается за таким поведением – то есть в когнитивных навыках, которыми мы обладаем или нет. Многие утверждали, что именно наш интеллект делает нас уникальными. Если притязания на уникальность человека должны быть истинны в каком-то не просто тривиальном смысле – то есть в том, что у людей есть человеческий интеллект, поскольку только люди – это люди, – должна быть и какая-то способность или комплекс способностей, которые определяют этот уникальный интеллект. Что могут представлять собой способности, указывающие на уникальность человеческого интеллекта?

Использование орудий

Долгое время многие считали, что люди – единственные существа, обладающие способностью производить и использовать орудия, и что именно эта способность отличает наш уникальный интеллект. Когда-то даже предлагали назвать наш вид Homo faber («человек умелый»), а не Homo sapiens («человек разумный»), чтобы подчеркнуть нашу изобретательность и разумность [Napier, 1964; Oakley, 1949]. Представление о том, что люди – единственные животные, которые используют орудия, впервые было поставлено под вопрос в середине 1960-х годов, когда Джейн Гудолл на своей полевой станции Гомбе в Танзании сделала поразительное открытие. Оказалось, что шимпанзе могут очищать ветки от листьев, а затем использовать их для выуживания термитов, засовывая прутья в термитники. Создав нужное орудие и засунув его в термитник, шимпанзе осторожно вынимает облепленную термитами ветку, а потом быстро пропускает ее через зубы, собирая высокобелковый корм [Goodall, 1964; 1986]. Этологи начали наблюдать, как и другие животные, даже птицы, тоже используют орудия. Например, было отмечено, что в Новой Каледонии в дикой природе вороны используют в качестве инструментов палочки; в лаборатории необученная ворона, когда ей предложили похожую на трубку конструкцию, включающую кормушку с петлей, согнула кусок проволоки в крючок, чтобы поддеть кормушку из трубки [Hunt, 1996; Weir et al., 2002]. Также известно, что используют орудия и некоторые виды дельфинов, спасавших пловцов от большой белой акулы. В Австралии наблюдали, как афалины используют в качестве орудий морские губки. Держа губки в пасти, они ныряют в глубины и тычут своими инструментами в песчаное океаническое дно, чтобы распугать обитающую там мелкую рыбешку. Затем они бросают губки, поедают рыбу и снова собирают губки для следующего захода. По мнению ученых, изучавших дельфинов, они могут поднять намного больше песка, используя таким образом губки [Mann et al., 2008].

Какими бы удивительными ни представлялись эти наблюдения, обычно они не считаются реальным вызовом уникальности человека. Ветки, используемые шимпанзе для выуживания термитов, крючки для добычи пищи у ворон из Новой Каледонии, губки для ловли рыбы у дельфинов – все это примеры простых орудий, используемых не-человеческими животными. Однако люди разрабатывают наборы инструментов, которые выполняют разные функции, тогда как животные такими наборами инструментов не пользуются.

Но правда ли это так?

Кристофер Бош с коллегами наблюдали, как шимпанзе сначала используют камень, чтобы разбить орех, а потом палку, чтобы выскоблить съедобную мякоть. Шимпанзе, чтобы достичь своей цели, использовали разные орудия, причем в определенной последовательности. Другими словами, они придумали набор инструментов [Boesch, Boesch, 1990]. Японские приматологи наблюдали, как шимпанзе делают губки из листьев, чтобы собирать воду; когда они не могли дотянуться до воды, они при помощи палок использовали для этого губки. Недавно в Конго наблюдали, как шимпанзе используют наборы инструментов, состоящие из двух видов палок, – одну для того, чтобы сделать отверстие в муравейнике, а другую, тонкую и гибкую – чтобы выуживать муравьев. Если бы шимпанзе просто сломали муравейник, на них бы хлынули муравьи и искусали бы их, а потому они не смогли бы ими наесться [Sanz et al., 2009]. Поэтому для достижения своих целей шимпанзе используют разные инструменты [Sugiyama, Koman, 1979].

Комбинирование орудий наблюдалось также и у ворон. В одном лабораторном эксперименте, который был проведен в Новой Зеландии, воронам из Новой Каледонии предлагались короткая палочка (и бесполезный камень); коробка инструментов с более длинной палочкой, куда птица могла засунуть свой клюв, но не всю голову; и положенный в отверстие кусочек еды, до которой можно было дотянуться длинной палочкой, но не короткой. Чтобы получить еду, птица должна была использовать короткую палочку, чтобы достать из коробки длинную, а потом донести длинную палочку к спрятанной еде, чтобы ее достать. Шесть из семи ворон сразу попытались достать длинную палочку короткой, а четыре достали с ее помощью пищу уже с первой попытки [Taylor et al., 2007]. Тот факт, что человекообразные обезьяны и птицы сочетают разные орудия для решения проблем, указывает на то, что применение орудий – прерогатива не только людей.

Однако те, кто не хочет отказываться от представления, что использование орудий – черта, которая определяет уникальность людей, придумали еще более тонкие различия, указывающие на то, что применение орудий у человека отличается тем именно, что люди в этом применении следуют определенным культурным трендам. Но потом приматологи, наблюдавшие шимпанзе в Африке, начали замечать культурные вариации в применении орудий в разных местах и у разных групп шимпанзе [Whiten et al., 2001]. Когда руководители девяти долгосрочных полевых исследований шимпанзе в Африке сравнили свои материалы, в качестве культурных вариантов были выделены 39 поведенческих паттернов, причем эти вариации нельзя объяснить различиями в экологии и среде обитания. Например, в одной группе диких шимпанзе орехи колют камнями, тогда как в другой, географически удаленной группе, – деревом, хотя и камни, и дерево доступны в обоих местах обитания животных. В другой группе орехи могут вообще не есть, хотя они и доступны. Виктория Хорнер с коллегами решили, что полезно будет узнать, есть ли признаки культурных вариаций в применении орудий у шимпанзе, содержащихся в неволе. Они и впрямь выяснили, что после обучения доминирующих членов одной группы определенной технике добывания еды из одного определенного устройства и альтернативной технике – доминирующих членов другой группы, поведение, внедренное в первой группе, получило распространение именно в ней, тогда как альтернативное поведение – во второй группе. Эти результаты показали то, что «не-человеческие виды могут поддерживать уникальные локальные культуры, каждая из которых состоит из множества традиций». Ученые пришли к выводу, что «согласие наших результатов с теми, что были получены в дикой природе, указывает на богатство культурной способности шимпанзе» [Horner, de Waal, 2009; Horner et al., 2006; Whiten et al., 2007].

Впрочем, тех, кто стремится утвердить исключительность человека, все это не убедило, и они предположили, что исключительно человеческим качеством является изготовление и собирание инструментов до встречи с задачей. Однако было замечено, что те же ловкие вороны создают весьма функциональные орудия, а потом в течение какого-то времени просто хранят их. Исследователи из Оксфорда установили миниатюрные камеры на воронах в их естественной среде обитания и выяснили, что свое любимое орудие ворона использует длительное время, иногда даже забирая его при перелете из одного места в другое [Norris, 2007].

Возможно, только люди применяют орудия для планирования и проведения охоты, и именно в этом наша уникальность. Заблаговременное планирование требует интеллекта такого типа, который есть только у людей. И опять же шимпанзе опровергли это утверждение об уникальности человека, когда выяснилось, что они изготавливают и применяют охотничьи орудия. В исследовательском центре Фонголи в Сенегале Джил Пруэтц описала 22 случая, когда десять разных шимпанзе, включая самок и молодняк, использовали инструменты для охоты на лори (маленьких приматов). Шимпанзе в Фонголи изготовляли 26 разных пик, производство каждой из которых требует до пяти разных шагов – в том числе заточки кончика орудия [Pruetz, Bertolani, 2007]. Шимпанзе готовят пики, берут их с собой в определенное место, а затем с силой вгоняют их в пустоты в стволах деревьев, где гнездятся лори. Пруэц также наблюдала, как мать обучала своего детеныша техникам изготовления орудий и охоты. По сообщению National Geographic, «с 1960-х годов ученые знают, что шимпанзе способны изготавливать и применять орудия, что некогда считалось исключительно человеческой поведенческой чертой. Теперь же… исследовательница Джил Пруэтц наблюдала такое поведение с изготовлением орудий, которое еще больше размывает границу между человекообразными обезьянами и людьми» [Pruetz, 2007].

Спор о применении орудий обладает определенной диалектической структурой: защитник исключительности человека предлагает определенное поведение, которое, как считается, указывает на некий когнитивный навык или способность, которые есть только у людей, но потом такое поведение замечается и у других животных, чем доказывается то, что он ошибся, однако тогда он предъявляет еще более тонкое описание этой способности и поведения, в котором она могла бы проявляться, но опять же лишь для того, чтобы поведение, этому описанию соответствующее, было выявлено и у других животных. Той же диалектике следуют и споры о других способностях, выступающих кандидатами на определение уникальности человека. Например, использование языка, считавшееся исключительно человеческой епархией, стало предметом спора, весьма напоминающего дискуссии о применении орудий.