Чтение онлайн

Значение фактора этнического контраста достаточно хорошо видно при сравнении белорусского случая и словацкого. Отметим, что в плане уровня модернизации словаки явно опережали белорусов. Достаточно вспомнить национально артикулированные формы экономической активности, высокий удельный вес городского словацкого населения и словацкого рабочего класса. Запаздывание словацкого национального движения, по общему мнению, было следствием чрезвычайно энергично проводимой в 1880-1900-х гг. мадьяризации. При этом, особенно на уровне интеллигенции, она имела значительный успех, несмотря на то, что этнолингвистические различия были не меньшими, чем, скажем, между литовцами и русскими. Ее результаты, судя по всему, были более значимы, чем русификация белорусов. Более высокий уровень модернизации, включая систему образования, делал ассимиляционную политику соответственно более эффективной. Меньшее значение в торможении словацкого движения сыграла конфессиональная разобщенность этноса, а также сложное воздействие чешского фактора, сдерживающего артикуляцию собственно словацкой национальной идентичности.

Наиболее интересным, на наш взгляд, представляется сопоставление белорусского варианта с литовским. Оба региона относились к числу экономически наиболее отсталых в европейской части Российской империи. Так же как и белорусы, литовцы были крестьянским народом, доля литовцев-горожан была даже меньшей, чем белорусов. Оба народа не имели на своей территории университетских центров. Удельный вес литовцев с «образованием выше начального» был еще ниже, чем у белорусов. Вместе с тем, несмотря на запаздывающий характер, литовское движение отличалось завидным динамизмом. Характерно, что после польского оно первым предъявило претензии на создание национального государства. Причины, обусловившие ускоренное развитие литовского движения, многообразны. Во-первых, при общей экономической отсталости Литва все-таки достигла минимально необходимого уровня рыночной активности, который отсутствовал на большей части территории Беларуси. Во-вторых, сыграли свою роль особенности социальной истории Литвы, в том числе относительно ранняя отмена крепостного права в Сувалкской Литве; утрата формально свободного статуса многочисленной группой вольных людей на протяжении первой половины XIX в.; сокращение численности крепостных крестьян за тот же период. Все это способствовало формированию довольно значительного слоя крестьян-середняков, составивших социальную основу массового национального движения. В-третьих, существенным отличием, обеспечившим многочисленную аудиторию национальному движению, стал более высокий средний уровень грамотности. Он, в свою очередь, был следствием воздействия цивилизационно-кон-фессионального фактора. Грамотность среди женщин-литовок была даже выше, чем среди мужчин, что обусловлено особенностями католического отношения к женскому образованию. В-четвертых, определенную роль сыграла и Восточная Пруссия, где существовали более свободные условия для развития литовского книгопечатания и периодики. Но как и в случае с Восточной Галицией необходимо иметь в виду, что литовцы там подвергались чрезвычайно сильной германизации, при этом куда более значительной, чем украинцы. В-пятых, едва ли не большую роль сыграла чрезвычайно активная в национально-культурном отношении литовская эмиграция, в том числе и в США.

Все это, однако, не объясняет главного феномена литовского национального движения — активности немногочисленной, лишенной естественных центров консолидации, но чрезвычайно энергичной интеллигенции. Ее поведение, на наш взгляд, определялось следующими факторами. Во-первых, вдохновляющей ролью исторической памяти. Литовцы — единственный народ из рассматриваемых нами, чья «историчность» не подлежала никакому сомнению. Более того, активистам литовского движения не нужно было прилагать значительных усилий для артикуляции исторического мифа, так как это практически было сделано до них поколением польскоязычных романтиков-«краёвцев». Во-вторых, вне всякого сомнения, большое значение имело влияние латышского движения как примера (и объекта рессентимен-та). И, в-третьих, возможно, важнейшую роль сыграл тот фактор, который вспоминается едва ли не каждому, кто попытался сравнивать белорусское и литовское национальное возрождение. Это фактор этнической ментальности, который современная этнопсихология, увы, несмотря на все совершенство своего, мало понятного неспециалистам, научного аппарата, не способна ни измерить, ни объяснить. При этом значение его в данном случае представляется априорно понятным. Именно это объясняет во многом не только феноменальность национальной консолидации литовцев, сотворенной в тех условиях, когда она теоретически была невозможной, но и события более отдаленные, а именно оказание отпора (в отличие от латышей) немецкой экспансии и создание мощного государства — Великого княжества Литовского в XIII в. Сравнительный анализ формирования национальных общностей в Центрально-Восточной Европе позволяет по-новому отнестись и к базовым постулатам современного теоретического дискурса относительно причинной обусловленности национализма. Если бы не литовский случай, то все конкретные различия достаточно легко вписались бы в контекст модернизационных концепций нации. Вместе с тем очевидно, что перенниалистские подходы к этим феноменам едва ли срабатывают. На наш взгляд, факторы, обусловившие развитие того или иного движения, должны рассматриваться в комплексе и взаимосвязи. При этом в каждом конкретном случае решающую роль сыграл отдельный определенный фактор, такой как высокий уровень модернизации у латышей, простота и очевидная конфликтогенность этносоциальной ситуации в Эстонии, «историчность» литовцев и социальная значимость «исторической памяти» у украинцев. Формирование белорусской национальной общности протекало в едва ли не наименее подходящих для этого условиях. Практически все значимые для успешного развития национального движения факторы либо были слабо выражены (рыночная активность, урбанизация, социальная мобильность, грамотность, этнолингвистическое и конфессиональное своеобразие), либо вообще отсутствовали (университетские центры, «историчность», «Пьемонт»). Поэтому очевидное запаздывание национальной консолидации белорусов в XIX — начале XX в. носило объективно обусловленный характер.

1. Александровіч С.X. Гісторыя i сучаснасць. Мн., 1968.

2. Александровіч С.X. Пуцявiны роднага слова: Праблемы развiцця беларускай лiтаратуры i друку другой паловы. ХІХ – пачатку ХХ ст. Мн., 1971.

3. Александрович С.X., Александровіч В. С. Беларуская літаратура XIX — пачатку XX ст. Хрэстаматыя. Мн., 1978.

4. Антон Луцкевіч пра беларускае адраджэнне пачатку XX ст. // Пет.альманах. 1998. Т. 1.

5. Арутюнов С. А. Этнические процессы и язык // Расы и народы. М., 1985.

6. Арутюнов С. А. Народы и культуры: развитие и взаимодействие. М., 1989.

7. Арутюнов С. А., Чебоксаров Н. Н. Передача информации как механизм существования этносоциальных и биологических групп человечества // Расы и народы. М., 1972.

8. Арутюнян Ю. В., Дробижева Л. М., Кондратьев В. С, Сусоколов А. А. Этносоциология. М., 1984.

9. Архив русского географического общества в г. Санкт-Петербург (далее АРГО). Фонд 11, опись 1, дело 12.

10. АРГО. Ф. 20, оп. 1, д. 4.

11. АРГО. Ф. 22, оп. 1, д. 6.

12. АРГО. Ф. 108, оп. 1, д. 22.

13. АРГО. Ф. 108, оп. 1, д. 52.

14. Атлас народонаселения Западно-Русского края по исповеданиям. С предисловием П. Батюшкова. Спб., 1864.

15. Бандарчык В. К. Е. Р. Раманаў. Мн., 1961.

16. Барабаш Ю. Сиамские близнецы. Западноруссизм и малороссийство в национальном самосознании белоруса и украинца // Русь -Литва — Беларусь. Проблемы национального самосознания в историографии и культурологии. М., 1997.

17. Біч M. Беларускае адраджэнне у XIX — пачатку XX ст. Мн., 1993.

18. Бобровский П. О. Гродненская губерния. Материалы по географии и статистике России, собранные офицерами Генерального штаба. Спб., 1863. Т. 1-2.

19. Бобровский П. О. Михаил Кириллович Бобровский (1785-1839). Ученый славист-ориенталист: Ист.-биогр. очерк. Спб., 1889.

20. Бобровский П. О. Русская греко-униатская церковь в царствование императора Александра I. Спб., 1890.

21. Болбас М. Ф. Развитие промышленности в Белоруссии (1861 — 1900 гг.). Мн., 1966.

22. Брук С. И., Кабузан В. М. Динамика и этнический состав населения России в эпоху империализма // История СССР. 1980. № 3.

23. Брук С. И,, Кабузан В. М. Этнический состав населения России (1719-1917 гг.) // Советская этнография. 1980. № 6.

24. Вараб'ёу А. Выбары ва Устаноўчы сход у Магілёўскай губерні // Магілёўская даўніна. Магілёў, 1994-1996.

25. Верещагин Д. Д. Крестьянские переселения из Белоруссии (вторая половина XIX в.). Мн., 1978.

26. Вестник Западной России. Вильна, 1870. Т. 3. Кн. 6.

27. Вестник Юго-Западной и Западной России. Вильна, 1863. Т. 1.

28. Виленский вестник. 1906. 1 июля.

29. Витте Е. Белорусы и литовцы. Почаев, 1910.

30. Вольтер Е. И. Новые сведения о численности и местах обитания литовского племени // Журнал Министерства внутренних дел. 1851.

№ 4.

31. «Всеподданейший отчет...» Виленского, Гродненского и Ковенского генерал-губернатора П. Д. Святополк-Мирского Николаю II // Бел. пет. часоп. 1997. № 2.

32. Гарэцкі Г. Межы Заходняй Беларусі i Польшчы // Матэрыялы дагеаграфіі i статыстыкі Беларусі. Мн., 1928.

33. Горизонтов Л. Парадоксы имперской политики: поляки в России и русские в Польше. М., 1999.

34. Города России в 1904 году. Спб., 1906.

35. Города России в 1910 году. Спб., 1914.

36. Городская перепись 1917 г. Могилевская губерния. Могилев, 1918.

37. Григорьева В. Из истории располячения костела в белорусских губ. (Взгляд на проблему через деятельность каноника Ф. Сенчиковского) // Наш радавод. Кн. 4. Ч. 3. Гродна, 1992.

38. Грицак Я. Нарис icтopii Украни. Формування модерноі украшськоі наци XIX-XX стол. Кішв, 2000.

39. Гродненские губернские ведомости. 1863. № 41.

40. ГрыцкевЬч В. Псторыя и м1фы. Мн., 2000.