Чтение онлайн

Германская этническая модель нации. Итак, французская гражданская и английская этатистская были, при всех различиях, политическими нациями, определяемыми как народ единого государства, подчиняющийся его законам. Совершенно иная трактовка нации утверждалась на территории Германии. Единого немецкого государства не существовало до 1871 года, и уже поэтому в многочисленных германских княжествах использовалось более древнее, этнокультурное определение нации. При такой трактовке немцам не было нужды вводить, как во Франции, дополнительное понятие «этнос». В конце XVIII века важнейшим признаком немецкого понимания нации стал мистический народный дух (Volksgeist), якобы извечно присущий потомкам германских племен и обоснованный философом Иоганном Гердером. Его философия использовалась в качестве идейных предпосылок для развития этнического национализма – движения, добивавшегося объединения этнической немецкой нации в едином государстве Германия.

В начале ХХ века Фридрихом Мейнеке была предложена теоретическая классификация наций на основе анализа опыта разных стран и впервые было сформулировано различие между культурными нациями (Kulturnationen), т. е. народами, связанными только общей этнической культурой (ныне такой феномен назвали бы этносом или этнической группой) и государственно– политическими нациями (Staatsnationen), народами, объединенными общим государством и его законами 42 . Политическая трактовка наций становится нормативной, хотя, как мы еще покажем, в любой нации проявляются и какие-то этнические элементы, обычно унаследованные из прошлого.

Сугубо культурная (не политическая) трактовка нации долго сохранялась в Германии и под немецким влиянием распространилась в европейских странах к востоку от нее, хотя в России политическая модель была известна до утверждения в ней этнической германской модели.

В конце XVIII века франкоязычное российское дворянство познакомилось с французской моделью нации и во многом приняло ее содержание спустя всего лишь несколько лет после обнародования во Франции. Из Декларации прав человека и гражданина (1789) российское дворянство выдернуло прежде всего право нации, понимаемое так, что образованное сообщество имеет право на свое представительство в виде национального (народного собрания), от имени которого провозглашается Конституция как система кодифицированных прав. Эту идею нации отстаивали в России дворянские революционеры, требовавшие ограничения самодержавия и названные позднее «декабристами». Декабристов, как защитников идей конституционной монархии, так и апологетов республиканского строя, некоторые исследователи определяют как первых националистов в России 43 . В такой же гражданской трактовке идею нации использовал в 1797 году наследник престола, будущий император Александр I, заявляя, что, став царем, дарует России Конституцию и «нация изберет своих представителей» 44 . М. Сперанский, сподвижник царя-либерала, использовал идею нации в своем Конституционном проекте 1818 года.

Однако между 1790 и 1830 годами в России произошли такие политические события, которые радикально изменили отношение элит к сущности нации и к самому этому термину. Если Александр I восходил на престол с мыслью даровать конституцию «сверху», чтобы избежать революции «снизу», то его преемник Николай I начал свое царствование с подавления той самой революции, которую хотел, да не успел упредить его старший брат. При этом восставшие декабристы требовали Конституции, провозглашения суверенитета нации и ее представительства. Принятие этих требований казненных бунтовщиков было немыслимым для нового императора. Историк А. Миллер отмечает:

С этого времени сам термин «нация» подвергался цензуре прежде всего потому, что он неразрывно связывался в сознании читающей публики с национальным (народным) суверенитетом и представительством. Одним из важнейших средств умерщвления этого термина стала его замена и вытеснение другими, квазиподобными. В 1833 году при вступлении в должность министра просвещения С. Уваров предложил формулу, ставшую знаменитой: Православие, Самодержавие, Народность. По его замыслу, эта триада должна была выступать заслоном на пути европейского свободомыслия и антитезой другой триаде – «Свобода, Равенство, Братство», базовым идеям Французской революции, которые, по мнению российских консерваторов указанного времени, органично неприемлемы для русского народа.

Уваров, выпускник немецкого Геттингенского университета, наполнил русское слово «народность» немецкой идеей «народного духа» как извечного свойства народа. Русский народный дух, как и немецкий Volksgeist, мыслился как противоположный французским чертам – «ветрености» и «вольнодумству». Впоследствии в Германии такая концепция получила название Deutscher Sonderweg, а в России – «особый путь». В концепции Уварова «особый путь» России читался как «исконно русские начала», важнейшими из которых министр назвал православие русского народа и его преданность самодержавию, готовность подчиняться своему царю как «отцу народа». Фактически речь шла о раболепии как якобы неизменном качестве русского народа, которое должно было внушаться, укрепляться и воспитываться усилиями «народного просвещения», вверенного попечительству С. Уварова. Предложенная им государственная идеология получила в просвещенном российском обществе нелестное название «официальная народность» и была критически встречена не только либералом-западником П. Чаадаевым, но и консерватором-славянофилом С. Аксаковым, назвавшим такую народность «форменной» и «казенной» 46 .

Слово «народность» плохо приживалось в политическом языке империи, поэтому в эпоху следующего императора Александра II продолжались поиски альтернатив как термину «народность», так и крамольному слову «нация». Министр внутренних дел граф П. Валуев обосновывал перед царем необходимость сохранения термина «нация» при изменении его содержания (понятия) с политической трактовки на сугубо культурную и фольклорную, отражающую специфику языка и обычаев того или иного народа. Он же первым стал использовать и производное от слова «нация» понятие национальность как принадлежность подданных Российской империи к культурной нации (Kulturnation). Валуев, в молодости бывший писателем, еще в конце 1830-х годов в своем философском эссе «Мысли о национальности» обосновывал необходимость замены понятия нация (la nation) как сугубо политической категории понятием национальность (la nationalit'e) как сугубо фольклорным, отражающим специфику культуры и обычаев народа 47 .

В 1860-х годах Валуев в своих докладах императору ввел в политический оборот еще одно понятие – национальный вопрос. Этим термином он обозначал угрозы сепаратизма со стороны основных национальностей Царства Польского и Малороссии (ныне Украины), а также литовцев 48 . С каждым последующим десятилетием российской истории национальная проблематика все больше обретала этническую окраску и при этом трактовалась с позиций эссенциализма как некий набор природных свойств, фатально присущих тому или иному народу (этнической нации). С конца 1890-х годов российские славянофилы в споре со своими оппонентами западниками стали активно развивать идею Уварова о принципиальных и навеки предопределенных различиях между русским народом и нациями Запада. По мнению славянофилов, «русский народ навсегда отказался от бремени народного представительства в пользу самодержавной монархии» 49 . При этом славянофилы 1890-х годов отказались от наследия своих предшественников – славянофилов середины XIX века (К. и И. Аксаковых, А. Кошелева, Ю. Самарина и др.), которые проявляли оппозиционность к доктрине «официальной народности», считали ее удушающей творческое начало («душевредным деспотизмом», «угнетательской системой»). Поздние же славянофилы конца 1890-х – начала 1990-х годов (Н. Данилевский, К. Леонтьев, В. Розанов и др.) активно развивали идеи особого пути России. Именно эта когорта славянофилов стала противопоставлять особенности национального характера русских (терпимость, жажду истины, спонтанность, сердечность, душевность, великодушие, соборность как склонность принимать решения коллективно) обобщенному образу западного менталитета, которому якобы всегда присущи эгоизм, жадность, лживость, холодная расчетливость. Поздние славянофилы поставили на службу сохранения самодержавия и имперской власти концепцию нации как этнического явления, навсегда приросшего к телу русского народа. Из кругов поздних славянофилов выросло и то идеологическое течение, которое стало именовать себя «русские националисты».

Итак, идея нации появилась в России в конце XVIII века, отражая присущие просвещенной части общества ожидания революционных перемен. Ее первых защитников, например декабристов, выдвигавших эту идею как источник конституционного порядка, можно было бы на этом основании назвать гражданскими националистами. Однако если первые русские «националисты» отстаивали ценности народного представительства, то к началу XX века национализм выродился в одну из самых реакционных политических сил, защищающих самодержавие, имперское устройство России, этническое, религиозное и социальное неравенство ее жителей.

С конца XIX века слова «нация» и «национальность» прижились в русском языке, хотя использование этих терминов в государственном управлении Российской империи было весьма ограниченным: до 1917 года основной характеристикой населения при его учете в переписях, налоговых документах, судебных разбирательствах, при призыве в армию и в других случаях служила не национальность подданных государя, а их вероисповедание.

Совсем иную роль понятия «нация» и производное от него «национальность» стали играть в Советском Союзе. Здесь они приобрели чрезвычайную и даже чрезмерную значимость.

В начале 1930-х годов началась паспортизация населения, завершившаяся лишь к 1941 году. В каждом паспорте обязательно и принудительно должностным лицом указывалась национальность человека, исходя из национальной принадлежности родителей и национальных же (сейчас бы сказали «этнических») особенностей фамилии гражданина. Аскриптивный (предписанный) статус национальности обязывал милицию проверять все случаи несовпадения фамилии с национальностью, которую декларирует гражданин в паспорте, поэтому человек с характерной нерусской фамилией (например, Каганович, Микоян или Пельше) не мог записаться как русский. Гражданину СССР предписывалось указывать свою национальность в многочисленных официальных анкетах не только при приеме на работу или призыве в армию, но даже при поселении в гостиницу или записи в библиотеку. Графа «национальность» стояла пятой в анкете (после фамилии, имени, отчества и социального положения), и уже само ее место в анкете указывало на важность этой характеристики советского человека. Открытое указание национальности человека в документе повседневного пользования создавало возможности для дискриминации по отношению к гражданам разных национальностей, как скрытой, основанной на личных этнических предубеждениях какого-либо должностного лица (от милиционера до администратора в гостинице), так и открытой, например по отношению к народам, подвергшимся депортации (насильственному переселению) в 1930–1940-х годах, к евреям в период политики государственного антисемитизма 1938–1953 годов 50 , к китайцам в условиях ухудшения советско-китайских отношений в 1960–1970-х годах, а также во многих других случаях. Лишь с 1974 года власти разрешили указывать национальность в паспорте на основании выбора самого владельца документа, но на практике этот выбор был ограничен национальностью одного из родителей гражданина. Невозможно было записать в паспорте национальность, отсутствующую в официально утвержденном перечне. Например, нельзя было записаться ассирийцем, казаком или помором. С 1991 года указание национальности в паспортах граждан и иных документах Российской Федерации отменено.