Чтение онлайн

И вот все это как-то невольно вспомнилось, когда мы, подъезжая к Акатую, увидели заржавленные, разбитые решетки кругом могилы этого замечательного и уже почти забытого борца за народную свободу.

Мы двигались дальше, все спускаясь с горы среди леса, и наконец увидели нашу тюрьму. Вот и ворота. Мы сошли с подвод и встали у решетки, сквозь которую видно было одноэтажное деревянное здание, где помещались каторжане.

В подворотне движение надзирателей и конвоя. Они перебегают в пристройку, стоящую слева от ворот. Бегают по двору и каторжане, заглядывая по направлению к нам. Наконец один из них подходит к нам.

– Здравствуйте! Среди вас есть политические?

– Да, человек 12, только политические.

– Я - Бронислав Славинский, политический. Сейчас побегу предупрежу товарищей о вашем прибытии. Мы ведь ждали вас, вилюйцев.

Но разговаривать уже было не время. Нас стали по одиночке вызывать в комнату, где- был склад одежды. Здесь нас раздевали до нага, отбирали всю одежду, в которой мы путешествовали, и давали новую, а из собственных вещей оставили одну лишь чашку и платки с полотенцем. Тут же проверяли нас по статейному списку и в сопровождении надзирателя отпускали в тюрьму.

По внешнему виду двор произвел приятное впечатление. Слева небольшая чистенькая больничка, справа - кухня, пекарня и баня; впереди-одноэтажная деревянная тюрьма. Светлый яркий день. Двери отворены. Пожалуйте!

Да! Опять под замок. Опять бесконечное сидение, чтение и разговоры...

Поднявшись на невысокое крылечко, я на площадке был встречен товарищем Славинским, который взял из рук моих вещи и провел меня сейчас-же в дверь направо. Здесь оказалась небольшая комнатка, где помещалась переплетная мастерская, в которой работал Славинский.

Первые минуты были обычными минутами тюремных встреч. Начались расспросы о новостях, а с моей стороны: о порядке тюремной жизни, об условиях, отношении к начальству и т. д.

Подошли остальные товарищи. Начался общий разговор.

Мы застали в Акатуе только трех политических каторжан-Бронислава Славинского, Петра Филипповича Якубовича (Мельшина) и Тищенко (Березнюка), которые были переведены сюда доканчивать сроки каторги, после закрытия тюрем на Карийских золотых рудниках. Славинский осужден был по делу польской партии "Пролетариат" на бессрочную каторгу, Якубович по делу Г. Лопатина, а Тищенко по делу о покушении на Александра 2-го на юге России.

Настроение у них было тяжелое. Заброшенные в Акатуйскую тюрьму, в совершенно чуждую уголовную среду, в режим, имевший целью во что бы то ни стало сравнять их с убийцами, грабителями, бродягами, им было необычайно трудно защищаться от грубого начальника тюрьмы Архангельского, прозванного арестантами "Шестиглазым". А шестиглазый старался выполнять задачу смешения до тонкости. Мы это почувствовали в первый же вечер.

В 5 часов вечера, когда арестанты вернулись с работ, нас из мастерской вывели и повели по камерам. Заперли на замок. Я оказался в камере номер 5.

Одно окно против дверей. По бокам нары. У окна стол, перед ним длинная скамья. Справа у окна на гвозде маленькая жестяная лампочка. На нарах разбросаны халаты, которыми прикрыты измятые мешки, набитые соломой, такие же подушки. Моим товарищем по камере был Тищенко, все остальные, человек 20, уголовные.

– Сейчас будет поверка. Я тебе скажу, Осип, эта самая поверка стоит нам дорого, обратился ко мне Тищенко. Нас хотели заставить на дворе во время поверки по команде "шапки долой" снимать их, а потом по команде "накройсь" надевать. Шестиглазый из этого сделал целый парад для нашего унижения. Вначале нас было больше, человек 12 политиков и мы решили этим командам не подчиняться. Последовали угрозы: "в карцерах заморю!". Не подействовало. На следующий же день он командует: "шапки долой", а мы их не снимаем! Раскричался, как сумасшедший, затопал ногами и закончил:

– В карцер! на 7 суток - и показал пальцем надзирателю на Стоявшего с краю нашего товарища.

Но этим он не ограничился, продолжал Тищенко. Он заявил, что будет пороть всех, кто не будет подчиняться его приказанию.

Ну, а мы решили, если он решится на такую гнусность - отравиться! Накось, выкуси! прибавил Тищенко; - нас не очень живых-то возьмешь!.. Стой, паря, звонок на поверку; слышь, пойдем, шапку-то не бери, выходи без нее. Потом договорю.

Мы вышли на двор. Каждая камера выстраивалась в две шеренги. С боков всего ряда арестантов из шести камер надзиратели. Впереди старший.

Ждем прихода на поверку начальника. Но вот он! Важно выступает вперед из калитки, в серой николаевской шинели и фуражке с большим нахлобученным козырьком.

Он мрачно подходит к рядам, а старший в это время гаркнул:

– Смирррно! Шапки долой!

– Здорово!

– Здравия желаем, ваше высокоблагородие!

Шестиглазый величественно махнул рукой по направлению к старшему. Он желал произнести "приветственную" речь.

Эта речь, полная угроз и намеков на то, что он будет требовать безусловного подчинения, произвела гнусное впечатление, но не давала повода к непосредственному протесту; мы молчали.

– На молитву! раздалась команда.

Арестанты запели. На левом фланге стоял бородатый каторжный мордвин Уланов. Он задавал тон хору:

– Оче наш! Иже реси на нереси!
– запел он. Хором петь должны были все, но многие, конечно, не пели. В том числе и мы.

После поверки нас развели по камерам, где надзиратель еще раз сосчитал нас, и заперли на замок. В коридоре затихло. Началась камерная жизнь. Кое у кого остался чаек. Стали закусывать, т. е. есть остатки черного хлеба с кирпичным чаем. Завязывались беседы.

Мой сосед, красивый средних лет арестант, имел мрачный, задумчивый вид. Он молчал упорно. Мне как-то стало неловко, и я, забравшись на нары, решил заговорить с ним.

– Сосед, вы давно уже в тюрьме?

– Давно.

– По какому же делу?

– За убийство.

– Т. е. как за убийство? Случайное?

– Какое случайное! Убил, чтобы свидетель не пикал на суде. Я дом-то ограбил. Хозяин один был, знал меня в лицо, мог на суде доказать. Так я его и кончил. Я так завсегда делаю, потому что спокойнее.

– Позвольте, сосед, но разве так легко убивать человека? Разве вы не чувствуете ужаса, отвращения от таких поступков?

– Зачем? Какой ужас? Какой стыд?
– удивился мой сосед, - для меня что курица, что человек, все одно, пожалуй, даже курицу-то жальче, потому она невинная, никому вреда не делает, она полезная - человеку яйца дает. А человек - он вредный, его не жалко... Убить его все одно, что курицу. Я никакой разницы не понимаю. И курица - тварь, и человек. Курицу режут. Все едят! Ничего! Почему же человека не душить: мне все одно...