Чтение онлайн

Молчание затянулось. Мрачек подумал, что Глушанин заснул. Он спросил громче:

— Ну, что же ты скажешь?

— Придется переговорить. Хоть и сволочь порядочная этот Брохман, а придется.

— Я тоже так думаю.

— Что думаешь? Что придется или что он сволочь?

— И то и другое.

— Да… пробуй. Выбора у нас нет.

— Сказать ребятам?

— Не торопись! Пусть отдыхают пока.

Тускло светившие лампочки сразу погасли. Это означало, что через полчаса раздастся свисток дежурного, потом подъем, умывание и угон на работу. Четвертый барак, где жили друзья, разгружал в эти дни на воинской платформе вагоны со снарядами и минами. Работа на железнодорожном узле облегчала побег, но отсутствие Боровика, которого Брохман, как назло, ежедневно наряжал на работу в город, в авторемонтные мастерские, задерживало осуществление плана.

Не дожидаясь звонка, Мрачек спустился с нар, обулся и вышел в коридор. В бараке был мрак кромешный, гнетущая тишина. В этот час особенно глубок сон уставших, физически изнуренных людей. Работали они ежедневно от зари до зари, с получасовым перерывом на обед. Завтракали до выхода на работу. Ужинали по возвращении. Обед, состоявший из свекольной похлебки и двухсот граммов суррогатного хлеба, только поддерживал тепло в организме. Перед каждым заключенным в перспективе стояла, как призрак, голодная смерть. Больных, не выходивших на работу, не кормили. Поэтому заболевшие люди, через силу волоча ноги, строились в колонну и вместе со всеми шли на объекты. К чему только не прибегали люди, чтобы скрыть симптомы болезни! Заведомо было известно, что ждет больных и негодных к труду: их изолировали и уничтожали.

Мрачек вынул из пачки одну из пяти сигарет, положенных на день, и закурил, но как только увидел Брохмана, идущего к рукомойнику с грязным полотенцем в руках, притушил сигарету и сунул ее назад в пачку.

— Что тебе не спится? — грубо спросил Брохман.

Это был низкорослый, широкогрудый и плечистый детина, волосатый до безобразия. Нос у него был приплюснут. Рыжая густая щетина покрывала его грудь. Руки до локтей так заросли, что были похожи на швабры.

— У меня дело к вам, — стараясь, чтобы голос звучал приглушенно и заискивающе, проговорил Мрачек. — Вы знаете, господин Брохман, мое старание и мое уважение к вам…

— Ко мне? — хмыкнул староста. Видно, он уже и сам не верил в то, что его может уважать кто-нибудь. — Как тебя звать-то?

— Рудольф Конечный.

— Чех?

— Да.

— За какие же мои доблести ты проникся уважением ко мне? — рассмеялся Брохман, обнажив мелкие, но изумительно белые зубы.

— За ваше справедливое отношение… ко мне.

Брохман стер улыбку, прищурил свои круглые глаза и пристально всмотрелся в худое, осунувшееся лицо заключенного, обтянутое желто-бледной кожей. Отчетливо проступали на этом лице челюсти и скулы.

Мрачек выдержал его взгляд.

— Хм… Ну, и что же дальше ты пропоешь? — спросил Брохман и неторопливо перекинул широкое полотенце через плечо.

Мрачек оглянулся и перевел глаза на дежурного, стоящего у табуретки.

— Тут неудобно.

Староста энергично кивнул головой в сторону двери и направился к выходу. Мрачек последовал за ним.

Остановился Брохман у длинного, на полсотню сосков, рукомойника.

— Так, — сказал он. — Выкладывай!

— Я не питаю к вам дурных чувств и не хотел бы, чтобы у нас был другой староста. Да и многие не хотят…

— Без предисловий, — оборвал его Брохман. — Мне наплевать на то, хочешь ты или не хочешь.

Подавив в себе чувство отвращения к этому зверю в образе человека, Мрачек разыграл смущение. Он продолжал тем же доверительным, заискивающим тоном:

— Слушок про вас пустили… Говорят, что вы из Судетов…

Брохман заметно насторожился.

— Дальше?

— И будто вы не из немцев, а… — Мрачек кашлянул в кулак. — И если это дойдет до политического отдела, то могут возникнуть неприятности…

Сверх всяких ожиданий, Мрачек попал старосте в самое больное место. Брохман сразу изменился в лице, побледнел и дико взглянул на него.

— Я нарочно встал пораньше, чтобы предупредить вас… с глазу на глаз.

Брохман схватил Мрачека повыше локтя и так сжал руку, что крепкий Иржи едва сдержал крик.

— Кто треплется? Кто? Говори! — потребовал Брохман.

— Я узнал через второе лицо, но могу узнать точно… Вы ведь сами понимаете — люди боятся болтать лишнее.

— Дознайся. И скажи мне. Я… — он не договорил. И глаза его и лицо налились кровью.

— Узнаю обязательно, на этой же неделе, — пообещал Мрачек и отошел от старосты. Но неожиданно повернулся, сделав вид, будто вспомнил что-то, и подошел к умывальнику. — Господин Брохман, пожалуй, можно узнать и раньше… Есть один человек… Он может выяснить, потому что сам слышал… Вы бы поговорили с ним.

Староста испытующе посмотрел на Иржи.

— Фамилия?

— Боровик, — ответил Мрачек, — русский из третьей бригады. Он, правда, трусоват, но вы попробуйте.

— Русский? — переспросил Брохман.

— Да, русский. Я бы и сам мог попытаться, да как? Он в городе работает. Если бы его на день-два к нам перевести в бригаду. Я бы выждал удобный случай и заставил его разговориться.

Брохман призадумался, потом угрюмо сказал:

— Ладно, иди…

На следующее утро Боровик работал вместе со всеми. Но возможность побега была исключена. Разгрузка вагонов прекратилась засветло — не подали машин, на которые грузили снаряды и мины.

Прошел еще один день, не изменивший положения. Подходил к концу другой. В пять часов заключенных построили в колонну, чтобы вести в лагерь, — опять не подали машин. Брохман провел перекличку, охранники для верности пересчитали заключенных по рядам. Они знали, что в случае побега оставшиеся часто откликаются за тех, кто бежал.

Колонна тронулась и цепочкой перевалила через станционные пути.

Охранники торопились, покрикивали на отстающих. Они побаивались надвигавшейся грозы. Всю западную сторону неба уже заволокли густые черные тучи. Рокотал майский гром. Извилистые и ломаные линии молний полосовали небо. Ветер гнал по земле облака пыли.

У шоссе колонну вдруг остановили и повернули обратно. Оказалось, к платформе подошли два десятка грузовиков, надо было продолжать разгрузку.

— Живей! Живей! — командовал Брохман.

Заключенные нехотя принялись за перегрузку ящиков из вагонов на автомашины.

В самый разгар работы, когда уже половина состава была разгружена, небо треснуло, разломилось надвое и громыхнул такой удар грома, что Брохман, к удивлению заключенных, осенил себя широким крестным знамением и тут же полез под вагон; его примеру последовали охранники.

Ливень обрушился на землю. Заключенные поползли было под вагоны, но послышался окрик Брохмана:

— Таскайте, таскайте, собаки!

И люди принялись таскать. Сразу же они промокли до нитки. Косой крупный дождь хлестал в лицо. Смертоносные ящики скользили в мокрых ладонях.