Чтение онлайн

Оделись в золотые ризки белоствольные березы. Запламенели трепещущие осины. Алым огнем горели рябины. Крепился только орешник, да еще шиповник в низинах, и гордились своим вечнозеленым нарядом строгие ели. Все природные цвета рассыпала по лесу осень и ткала из них яркий причудливый узор.

Высоко в небе, укрытые облаками, плыли на юг косяки журавлей, с земли было слышно их прощальное курлыканье.

Вечерело.

По змеящимся тропкам, по укрытым золотыми листьями полянам пробирались через лес партизаны. Отягченные автоматами, винтовками и всяким другим оружием, с которым они не расставались даже во сне, люди шли неторопливо. Боевой день притомил их.

С запада, с востока, с юга стекались представители трех отрядов к месту бригадного собрания. Шли послушать, прибывшего в лес уполномоченного подпольного центра сопротивления, узнать о братьях словаках, открыто поднявшихся на борьбу с фашистскими оккупантами.

Когда бригада выстроилась замкнутым четырехугольником, сквозь плотные ряды партизан вышел в центр нестарый еще человек. Он был без головного убора, и его рыжеватые волосы шевелились и лохматились под порывами ветра.

Комиссар бригады, стоявший в строю, сделал два шага вперед и громко объявил:

— Слово имеет представитель Центрального комитета коммунистической партии товарищ Милецкий.

Звонкий голос комиссара вызвал эхо; оно прокатилось по лесу и замерло.

Стих говор, покашливанье. Установилась полная тишина. И вдруг ясно донесся из лесу короткий, похожий на автоматную очередь перестук дятла.

Милецкий, поворачиваясь, оглядел ряды партизан и начал сильным, но хрипловатым голосом:

— Боевые друзья! Товарищи! Я впервые пришел к вам в лес с радостными вестями.

Он сделал несколько шагов вдоль ближней к нему стороны четырехугольника и продолжал:

— Мне сказали, что вы слушали передачу из Банской Быстрицы от двадцать девятого августа. В ней говорилось о том, что в Словакии началось восстание. Братья словаки поднялись против предателей народа и немецких оккупантов. К тридцатому августа партизаны захватили государственную границу на юге, междуречье до самой Жилины на западе, Ораву, Малую Татру, Высокие Татры на севере. Словацкий национальный совет объявил мобилизацию, и под ружье встали сорок пять тысяч словаков…

Крики «наздар», «ура» и дружные хлопки в ладоши огласили засыпающий лес. Кверху поднялись автоматы, винтовки. Партизаны восклицали: «Наз-Дар Гот-вальд!»

Через несколько минут, когда возбуждение утихло, Милецкнй продолжал речь.

Он сказал, что всенародное восстание в Словакии стало возможным лишь в результате побед Советской армии. Словаки с первых дней своей борьбы чувствуют надежную братскую помощь советских людей. Не проходит ни одной ночи, когда бы над освобожденной территорией не появлялись советские самолеты, сбрасывающие винтовки, автоматы, пулеметы и боеприпасы для партизан. Советские солдаты бьются плечо о плечо со словаками и кровью скрепляют великую дружбу свободолюбивых народов. Советские офицеры командуют многими партизанскими отрядами. С советским командованием координируются наступательные операции и основные удары восставшего народа.

Во главе восстания стоят словацкие коммунисты. Они руководят большинством национальных комитетов, они командуют отрядами, проявляя себя как активная сила на всех участках борьбы. Центром восстания стала Банская Быстрица. Там работает Главный штаб партизанского движения Чехословацкой республики. Туда Готвальд направил одного из своих ближайших соратников, Яна Шверму…

Солнце уже коснулось края земли, и его косые лучи зажгли траву на поляне.

В торжественном молчании слушали партизаны Милецкого.

Он говорил, что лучшая поддержка словацкого восстания — это новые, все нарастающие удары по врагу чешских партизан, что хребет оккупационных гитлеровских войск сломан, но они еще сопротивляются и уползают, огрызаясь, в свое логово. Их надо беспощадно добивать.

Когда Милецкий закончил свое выступление, в середину четырехугольника вытолкнули известного почти всей бригаде ксендза Худобу. Руки у него были стянуты веревкой, и конец ее тянулся за ним.

По рядам прошел ропот, послышались удивленные возгласы, партизаны переглядывались.

Раздались возмущенные голоса:

— Это хулиганство! Кто позволил издеваться над священнослужителем?

— В чем дело?

— Освободите священника!

— Мы знаем его!

Да, Худобу многие знали в лесу как милосердного пастыря, смелого человека и самоотверженного защитника верующих.

А он стоял, опустив голову на грудь, и что-то шептал своими толстыми губами.

Но вот шум и выкрики стихли. Сквозь ряды пробился быстроглазый и, как всегда, подтянутый Морава. Бойцы любили его. В партизанской зоне за ним закрепилась любовная кличка «горбоносый». Морава славился тем, что умел четко и быстро выполнять приказания, но умел приказывать и сам; воспитывая в людях мужество, он показывал примеры личной отваги, был требователен, но до щепетильности справедлив, ни в чем не допускал компромисса, друзей любил страстно, но также страстно ненавидел врагов.

Подчинялись ему беспрекословно.

Выйдя перед строем, Морава начал издалека, напомнил о сорок втором годе. Кто не слышал зловещего имени Рейнгарда Гейдриха, кровавого фашистского пса, обергруппенфюрера СС, генерала полиции, которого Гитлер поставил «протектором» Чехии и Моравии? Кто не знает, что до своего появления в Праге Гейдрих уже успел прославиться беспощадными расправами над патриотами Франции, Голландии, Норвегии? Можно ли забыть кровавую бойню в Чехословакии? Не от его ли руки погибли все члены первого Центрального комитета партии и все члены редакции «Руде право»? Не он ли отнял жизнь у десятков тысяч чехов?

Здесь, в лесу, все люди, за исключением русских товарищей, которые пришли недавно, знают, что двадцать седьмого мая сорок второго года бомба патриотов прикончила подлого палача Гейдриха. Чешская земля, обильно политая кровью ее сынов по указке Гейдриха, стала его собственной могилой.

В тот же день фашисты объявили военное положение и развязали террор.

Народные мстители, уничтожившие Гейдриха, искали убежища. Их было трое. И они нашли убежище под сводами храма Святого Карла Боромейского на Рессловой улице в Праге. Не все партизаны еще знают об этом.

Не знают они, вероятно, и того, что православный священник Петршек в течение двадцати одного дня укрывал патриотов и тайком носил им пищу. А когда Петршека схватили гестаповцы, он не выдал народных мстителей.

Если патриоты были все же обнаружены и погибли в неравном бою, то в этом нет вины Петршека. Силы гестаповцев, ворвавшихся в храм, превышали численность патриотов больше чем в сто раз. Патриоты покончили с собой.

Три месяца спустя гитлеровцы казнили епископа Горазда и священников Петршека и Чиклу, давших приют патриотам.