Детские истины, сладкие, словнокапли датского короля:только от соли бывает солоно,ухо создано для рулад.Вышел срок храненья микстуры,горечь вкралась в старинный вкус.За самоваром еду из Тулыс соловьём за пазухой в Курск.Говорим о бедах минувших,в том, попутчики, мы вольны…заливаем друг другу в ушивзрослых истин сок белены…
4
Зачатое на кроватискрипевшей, как молотилка,зачатое в страхе матерью,отца умолявшей: «Тихо,соседи сейчас застучат!..»И впрямь – из картона стенка…О, поколенье, зачатоеотцовской мыслью о деньгах!
5
Мои ровесники в майорах,в столоначальниках, а япаясничаю, словно Йорик,и бражничаю, как Хайям.Душою рад, когда ругаютпрестол, которому служу.И не родился ещё Гамлет,что пустит надо мной слезу. [2]
6
Покуда вся культурная Россия,предпочитая и арбуз, и хрящ,на зубочистки тратила усильяи примеряла гамлетовский плащ(ах мой антигерой, квазистрадалец,лжегамлет, псевдодатский недопринц —о, как дверями прищемивши палец,он верещал и повергался ниц!).Так вот, покуда, к почве припадая,страдалец гармонически кричал,ты может быть один (и падал снег, не тая),кто череп Йорика прикладывал к плечам,и вижу, оказалась впорукорона, превратившись в ледяную гору.
2
Один герой меж персонажей романа что не напишу одно действительности нашей лицо трагическое шут гороховый что остаётся обыкновенно на бобах но и оставшись не сдаётся вплоть до последнего «бабах» долгонько не угомонится но к радости его коллег для снайпера и гуманиста цель человека человек
7
Доверяя коль не оку, так ухуне пугаюсь – это кот за портьеройзапоздалую преследует мухуна поверхности окна запотелой.Слава богу, слово за Фортинбрасом —от варягов завсегда нам спасенье.И Офелия, плывущая брассомв сарацинском ритуальном бассейне.
Эпилог. Декабрь 2006 года
Мертв. Полоний. Сколько яда! —Хлещет. Льется. Брызжет. Каплет.Крысенкранц из Скотланд-Ярдаищет-рыщет: где же Гамлет?1974–1996
«Человек есть мера вещей…»
О человеке надо говорить.
Анатолий Чепуров
Человек есть мера вещей.И владелец вещей Кощейузнаёт глубину пруда,человека бросив туда.
3 июля 1996 года
Такое в голове (да чтоб ей!),а на стене (левее сердца)«Час пик», «изготовленье копий»…– Какое нынче? – Третье Ксеркса —из фортки высунясь, спросоньяспроси я – лето. Лотереябезвыйгрышная. Баба Софьяс букетом хлора и елея.
«Когда последний станет пэром…»
Когда последний станет пэром,при галунах и парике,а первый будет на 101-мсплавлять осину по реке,словом, когда решит Создательпереиначить всё, что есть —я тоже стану ПредседательПалаты общин № 6.
«Трудно после фронтальных пластических операций мать-землю…»
1
трудно после фронтальных пластических операций мать-землюпризнать за этой пикантной крашенной хной мамзельюкоторой глупо было бы отказать когда приглашает в гостино вдвое глупей проделать этот путь до самого концагде на выходе по льготной цене отпускают чёрные очки белые тростии «Мифологический словарь» с любопытнейшими материалами про отца.
2
Тебе колпак фригийский не к лицу —надвинув на глаза фригидную косынкуи подоткнув подол (чего там, не к венцу!),то борщ сынку, то комбикорм подсвинку, —сто метров пробежав, хватаешься за бок,дыша, как сенбернар на солнцепёке,а дюжина испанских сношенных сапогнаводит на тоску о Русском Боге,и среднестатистической слезойсверкаешь, ухнувшись в подмерзший мезозой.
«Воспоминаний деньги медные…»
Воспоминаний деньги медные,о звон малиновый тех дней,когда богаче были бедныеи были богачи бедней!А нынче хоть карманы выверни —всё разошлось, уплыло, убыло,и только золота, что ивернисусальной луковицы купола.И только дела, что на паперти,являя язвы, горько плакати,прося у давешнего нищего,который кривится: мол, ишь чего!
«“Дурак!” – со всею мочью рассерженно орем…»
«Дурак!» – со всею мочью рассерженно оремслепцу, что бродит ночью с горящим фонарем.Идет. Сверкают бельма, Господь оборони!словно святого Эльма недобрые огни.«Тебе б не эту фару, а вместо фонаряочков бы черных пару да пса-поводыря!»«Зачем слепцу светильник? – переспросил слепец. —Вы правы, все едино: с фонариком ли, без —до дому дошагаю, пусть трижды он погас.Огонь я возжигаю единственно для вас.Для тех, чья поступь шире, чем я мечтать бы мог.Чтоб в темноте не сшибли меня, слепого, с ног!»
Невский проспект
Здесь топчется Россия празднаякичась американской робой,и тщится Западная Азияглядеть Восточною Европой,и снег раньше срока растаяли неба колодец отверст,но нечего делать раз та «Л»поникла и сгорбилась в «С», —зимовщик с проспекта Героев,гудит кровяное вино,и прыгает пьяное РОЭ,как самоубийца в окно, —живей, насекомое рыло,покуда с коллажных куртинрекою реклам не накрылои мордоворот не скрутил;кляня гардероб свой дырявыйи мыслей своих сторонясь,молчи и скрывайся, ныряяв проулок, в лечебную грязьи дальше – огня папироскидостанет, чтоб высветить путьв свояси – туда где геройскив термометре падает ртуть,где саннодержавье, где снег, гдев окне ледяной андрогин,где «не с кем» чредуется с «негде», —туда, восвояси, dahin!
«Там, где на японской ширме…»
Повалиться, уставши, в оный автобус смерти – вези куда хошь.
Б. Шергин. Дневник 1942 года
Там, где на японской ширмецапли (аисты de jure)машут крыльями, большие,будто рыбы на гравюре,до Чапаева, до Чарли —Чаплина и человека, —на Таврической, в началежизни, улицы и века,в блочно-розановом замке —прянике, что Хренов-зодчийдля горбатой обезьянкивыпек на восходе ночи,чтоб трагической зимоюпод тропическим закатомнагляделась на седьмоенебо, лакомясь цукатом,и примнилось мирозданье,как фарфор на этажерке, —чтоб и мне без опозданьяс орхидеей в бутоньеркеоказаться в том миражекстати, как мускат к бисквиту,а в 13-м, не раньше,на дуэли быть убиту,эту свару биржевую,эту драку из-за кочнато есть эту жизнь живуюсмертью мертвою законча,не примериваясь к тризнеи цене чилийской меди —просто, как с телеги жизнипересев в машину смерти.
Вторая рапсодия
Памяти Михая Варги
Воздевая, будто жрец Ваала,руки к светодарной высоте,чтоб за грудь почти без интервалаухватиться правою затем —полудохлый маленький комочек,кубарем скатившийся с вершин,сердце, сердце, аленький цветочекна багровый гаршинский аршин,в день, когда болотное алоэпод рукой садовника Шарлообнажает наглое и злоев лепестках сокрытое жерло,припадая, как сипай к орудью(чьею волей – не об этом речь),затыкая низкорослой грудьюв небе обнаруженную течь,ожидая будущего вдоха,как стрелы иль взмаха палаша,возлежать невдалеке от Бога,валидол под жало положа:– Боже правый! – и не оттого липравый, что когда на правый бокповернешься, лишь тогда от болиизбавляет ненадолго Бог?..То утихнет, то вдруг часто-часто,словно на арене цирковой,замолотит – что ты расстучался,барабанщик с заячьей губой?Отпускает – и опять колотит,и никак не хочет перестать,маятником (будет и колодец!)в клетке ребер обер-арестант.Что ты хочешь, каторжник отпетый,что желаешь выслушать-сказать?И какой такой Ответ Ответовна Вопрос Вопросов услыхать?Между нами костяные стены.Но, поверь, и без того солгу,потому что правду, как и все мы,на последний выдох берегу.Свой участок хаоса не ты лисодержать в порядке полагал,тучи мелкотравчатые пылиподнимая к тучам-облакам.Только – чу! – томителен и гореквысоты нездешнего литьязазвенел небесный треугольникв оркестровой яме бытия.И плеснули, и блеснули чернымгладкие холодные зрачки.И, как потревоженные пчелы,загудели низкие смычки.И под этот бально-погребальныйслезоиспускательный мотив(так и будет) медальон овальный,крест нательный – промотав, спустив, —на мундире юнкера безусогоржавый лист, сезонный некролог(так и будет) славно побезумствовал,вот и хром на левое крыло:так и будет, ибо, сбитый с толкумузыкой осенних журавлей,у соседа одолжишь двустволкуда немного дроби покрупней(это ведь нагадано на картахполушарий головы дурной,да и ворон эдгаров накаркал,в Холмогоры воротясь весной)и придав лицу и жесту важность,будто даже в помыслах высок,посягнуть на сердце не отважась,разрядишь оружие в висок.Но пока, присев на край лафета,для профита – и здоров, и цел, —как бы мог (см. Толстой про Фета)только очень тучный офицер,наливая всякий раз до риски,но имея виды на Синай,то есть нарезаясь по-арийскипод цыганский Интернасьональ,шествуя по грани сна и яви,где (мостов, что спичек сожжено!)слышно Хари Кришна, хари навьивидно, где, как видно, суждено,ослабляя аполлонов пояс,отстегнув ненадобный колчан,высмотреть в полях лодейнопольскихплатиновый панночкин кочан,и качнутся ели островерхие —любо им в одном огне согретьсяс падубами ржечи, австровенгрии,швеций, жнеций и вдудуигреций.Ангел сизокрылая, легка мнегибель в твоей крашеной красе.И чтоб сердце утопить в стакане,расстегни спасательный корсет.Ветер в трех соснах берез осиновыхпляшет, как крещеный ирокез.И не снявши рукавиц резиновых,некто в Белом машет на оркестр.Тучи, точно мысли невропата,высотою 20 000 Hertz.Мертвый Лист. Рапсодия распада.Черный шабаш чардаша. Конец