Чтение онлайн

Как только я стал христианином, эти мечты о величии были отброшены прочь учениями и жизнью Иисуса.

Потом я стал пастором. Подобно многим другим, кто в то время видел успех проповедников из больших церквей, я хотел быть таким же, как эти люди. Я мечтал о большом здании и солидном бюджете. Мечтал о тех временах, когда люди будут покупать записи моих проповедей, читать мои книги, смеяться над моими шутками и обращаться ко мне за советами. Разумеется, всего этого я в то время не осознавал. Подобно всем нам. Мы просто шагали по пути служения Богу!

Мои дохристианские фантазии не улетучились бесследно. Они просто прошли обряд крещения вместе со мной. Мои мечты о величии были «освящены» и преобразованы в нечто гораздо более трудноразличимое. И хотя это развитие определенно было следствием моего личного выбора, я считаю церковь — особенно ее современную западную версию — виновной в направлении многих из нас по этому пути.

С прекрасными учениями из священных писаний переплетались вездесущие мысли о величии. «Христианство — величайшая религия мира! Тебя как пастора назовут великим! Веди за собой людей, воздействуй на них, покажи им, как раздвинуть горизонты! Ты призван неуклонно развивать свою церковь! Твоя церковь может иметь превосходные программы работы, здание размерами больше торгового центра, отличную акустическую систему и новое ковровое покрытие! Ты сам можешь стать лидером — смиренным, разумеется, но тем, за которым последуют люди, а твоим вкладом станет не что иное, как вечное влияние на их судьбу!»

Когда я стал христианином, изменилось все.

И ничего не изменилось.

Христиане верят, что некогда божественное начало пребывало в яйцеклетке, продвигающейся к матке встревоженной юной девушки. Но две тысячи лет спустя слово «маленький» приобрело негативный оттенок. Ислам ведет подобную битву с мыслью о величии. Его непритязательные начала, заложенные в Мекке и в Медине, уступили место мечтам об экспансии. Если Бог велик, значит, и мы должны быть великими!

Почему мы настолько одержимы идеей «великого» Бога и «великой» религии? Каким образом Возлюбленный преобразился в императора?

Когда мы прослеживаем путь человека от материнского чрева до могилы, боязнь малости неизбежна. После рождения вся наша энергия направлена на выживание. Мы учимся дышать, справляться с изменениями температуры и работой внутренних органов, с голодом и жаждой, учимся ходить, следовать указаниям, просить помощи, если мы в беде. Если все идет успешно, тайна и слава человеческой жизни постепенно охватывают нас. Вселенная кажется дружелюбной, по–матерински и по–отцовски заботливой. Нам кажется, что мы существуем не просто так. Мы ведь куда–то движемся, верно?

А затем, примерно в конце детства и в начале подросткового возраста, происходит еще одно событие. Мы осознаем, что магия и тайна нашего существования конечны. Наш разум становится зрелым, мы без труда представляем себе момент времени в будущем, когда в живых не останется никого, кто знал нас. До нас доходит, что будущее может быть, хотя нас не будет. Все, в том числе эта минута, когда–нибудь исчезнет бесследно, вместе со всеми доказательствами нашего существования. Фрейд назвал опыт осмысления подобных идей «травмой самоосознания». Чешский писатель Милан Кундера в книге «Невыносимая легкость бытия» именовал это бремя «легкостью» [60] .

Назовите его, как угодно — травмой, легкостью. Заноза вечности в нашем сердце вызывает у нас желание что–нибудь да значить. Мы пытаемся компенсировать свою малость, ставя перед собой значительные цели. На протяжении всей жизни мы беспокоимся о размерах всего, что мы собой представляем или чем владеем: от размеров пениса или груди до размеров автомобиля или дома, от величины нашего влияния, карьеры и свойств нашего интеллекта или остроумия до размеров нашей компании или численности паствы. Как только отпадает необходимость беспокоиться о еде и крыше над головой, мы принимаемся компенсировать нашу абсолютную незначительность.

Все, что мы делаем, о чем думаем или говорим, направлено на то, чтобы справиться с «шоком небытия», как назвал его богослов Пауль Тиллих. Нам недостает магии, тайны и наивности собственного детства. Например, в данный момент я пытаюсь справиться со своей малостью, занимаясь написанием этой книги. И я признаюсь в этом с надеждой, что после такого признания ваше уважение ко мне вырастет!

На протяжении всей современной истории некоторые мыслители и философы призывали нас перестать сетовать на такое положение дел в мире. Они твердили что–нибудь вроде «смысла нет, нам надо просто примириться с тем фактом, что все мы бесконечно малосущественны. Такова на самом деле человеческая участь, а вера в любое божество, идею или объект — всего лишь один из способов преодолеть травму небытия. Особенно — религия. Религия — не что иное, как истерическая и отчаянная попытка придать жизни смысл. Но смириться с истиной о человеческом существовании — задача не для малодушных».

А если малость — божественна?

Что если абсолютная слава существования — в его малости, и самая значимая роль, которую только можно сыграть, незрима, не заметна с высоты нашего надменного стремления к чему–то великому?

Иисусу не раз приходилось давать объяснения о Царстве Божьем людям, которые, подобно нам, гадали о смысле человеческого существования, кажущегося таким жалким. «И сказал: чему уподобим Царствие Божие? или какой притчею изобразим его? Оно — как зерно горчичное, которое, когда сеется в землю, есть меньше всех семян на земле» [61] . Царство Божье существует, подобно крошечному семечку в почве. Оно скрыто. Реально, но незримо.

Жизнь, имеющая характер вечной, выглядит маленькой, несущественной, почти отсутствующей.

Почему же мы, религиозные люди, так часто вносим коррективы в представления друг друга о Боге, твердя: «Ваш Бог слишком мал» [62] ?

А если наш Бог чересчур велик?

— У меня есть одна проблема, связанная с тем, как Бог управляет вселенной, — заявила Колин. Не рассчитывая на ответ, она наклонила голову над чашкой дымящегося горячего шоколада, вдыхая умиротворяющий аромат. Во время наших периодических разговоров не только пастор консультировал прихожанку, но и прихожанка консультировала пастора. Колин способная, многообещающая молодая писательница, вписалась в Манхэттен нынешнего тысячелетия так же легко, как мой консервативный отец вписался в атмосферу балканского городка прошлого тысячелетия. Мы сидели за угловым столиком в кофейне жилого района, я испытывал удовлетворение, вспоминая, как помогал Колин возрастать в вере последние несколько лет.

Я попросил рассказать подробнее, она повторила: «У меня есть одна проблема, связанная с тем, как Бог управляет вселенной» и добавила:

— Бог имеет слишком большое отношение к Богу и слишком маленькое — ко всем прочим. Больше меня не тянет восхвалять Бога за Его величие.

При этом всем своим видом она говорила: «Пастор, в данном случае мне не нужны объяснения. Просто так обстоит дело». Ее отец и брат были пасторами, поэтому все ответы она уже слышала. Я и не собирался излагать еще одну апологию Бога.

Вместо этого я сказал, что и меня порой раздражает Большой Бог. Мы заговорили о том, что колонизация североамериканских индейцев происходила под знаменем специфического христианского богословия тех времен. Индейцы отвергали Благую весть из–за атмосферы зала суда и завоевания в доктрине, предлагаемой им миссионерами, проповедовавшими о Большом Боге в небе. Бог — наш судья, Иисус — защитник. Нам предъявили обвинения, Иисус сумел вступиться за нас. В этом и заключалась Благая весть, простая и понятная: Бог — всё, мы — ничто. Миссионеры хотели этим богословским построением преподнести дар миру, но оно не нашло отклика у североамериканских индейцев. Этот богословский язык сложился в иное время и в ином месте. Крупные города Европы — не деревни вигвамов. Североамериканским индейцам открытые небеса предлагали более заманчивую веру. Я потратил немало сил, чтобы понять Бога, описанного в Библии. С головой уйдя в экзистенциалистскую литературу и восточные религии, после знакомства с Тюфяком (о котором я рассказывал во второй главе) я решил, что пришло время познакомиться с определяющими книгами человечества. Чтобы избежать давления со стороны офицеров, и возможно, тюрьмы и насмешек товарищей, я тайком читал маленькую Библию, после чего прятал ее в кустах за армейскими казармами, заворачивая в два или три пластиковых пакета, чтобы уберечь от сырости.