Чтение онлайн

В музее.

Виктор Игнатьев, директор музея:

– Я видел его лицо на могиле Тани в момент ее погребения. Вдруг, и это зафиксировано даже фотоаппаратом, вдруг плачущее лицо Николая затормозилось, в какое-то мгновение просветлело, как будто бы он, образно говоря, принял ее зов уйти… Потом опять это все, опять его лицо исказилось гримасой плача… Он плакал, как плачут мужчины. Он не всхлипывал, он не вытирал нос рукавом, не лились слезы ручьем, что носовой платок становился мокрым, не было навзрыд выкриков. Он плакал весь. Глаза отяжелевшие были, отяжелевшие. Маска была, как вырезанная какая-то. Но это не была маска скорби, пиета. Это было горе, огромное горе человека.

Панорама зимнего кладбища. Заснеженные могилы, кресты, памятники. На одном из них сидит, нахохлившись, голубь.

Портрет Т. Шуваловой (работа Н. Шувалова), уменьшаясь, уносится вверх, в черноту неба.

Черно-белый крупный план Н. Шувалова (съемка с обсуждения выставки в 1980 году).

Голос за кадром:

– Как бы ни была горька утрата, но после смерти Тани Шувалов все же пытается вновь обрести жизненное равновесие, необходимое для творчества.

Квартира Татьяны Мирошниковой.

Голос за кадром:

– Его второй брак на Татьяне Васильевне Мирошниковой не был случайным. Многое здесь совпало: давнее знакомство двух Татьян…

Как бы сравниваются: портрет Т. Шуваловой и портрет Т. Мирошниковой (работы Н. Шувалова).

Голос за кадром:

– Какое—то внешнее сходство, внутренняя сила и магнетизм Татьяны Васильевны…

Татьяна Мирошникова:

– Николай Васильевич у нас жил три последних года. Он попал в то трагическое время, когда Татьяна Владимировна умерла и по силе обстоятельств, что он был дружен с братом, нас знал, я, как психиатр, он ко мне обращался, и так он остался у нас жить. За это время он как бы тихонько, тихонько как бы возрождался. Первые работы я его помню в такой в темной со светлой подсветкой такой лунной укроп, который любила Татьяна Владимировна. Потом портрет к године ее смерти. Затем портрет Николая Васильевича в черном. И потихоньку он как-то вошел в жизнь, появилась серия «Невесомости», серия «Паганини».

Три яблока, парящих в пространстве из серии «Невесомости», два портрета (акварель) Паганини.

Татьяна Мирошникова:

– На природу стали выезжать. Раньше, он говорил, связи с природой не имел. А здесь ему очень нравилось. Он искупался, как мальчик лежал на берегу, улыбался. Рад жизни был… И, действительно, Николай Васильевич раз жил, он работал, безусловно. Вставал очень рано и сразу брался за дело, что-нибудь в уголочке рисовал, писал.

На слова «раз жил, он работал» иллюстрация Н. Шувалова к «Мастеру и Маргарите» (бал Воланда).

Татьяна Мирошникова:

– И так у него легко, мы были свидетелями, как у него это все легко и здорово получалось.

Два портрета Т. Мирошниковой.

Татьяна Мирошникова:

– Действительно, не смею так сказать, но по нашему мнению это был большой мастер. И он был человеком скромным, но все говорил, что и после меня кое что останется…

Портрет Паганини с занесенной над скрипкой рукой без смычка.

Татьяна Мирошникова:

– Поразило меня, как он «Паганини» работу делал. Смело все стирал тряпками, мастихином все соскабливал, менял тона, сначала хотел светлыми, потом превращал в темные. Как он астры прекрасные, которые в музее находятся, тоже… Но почему-то у него не получались светлые тона, все равно у него все больше темная тональность такая в его работах.

Работы Н. Шувалова: «Моцарт и Сальери», иллюстрация к «Братьям Карамазовым», портрет «Иван Грозный».

Голос за кадром:

– В эти последние годы жизни талант Николая Шувалова прорывается в новые художественные пространства. Казалось, трагедия утраты близкого друга преодолена.

Второй «Автопортрет с бабочкой на плече». Наезд на бабочку.

Голос за кадром:

Автопортрет Н. Шувалова «Час пробил!».

Голос за кадром:

– 3 декабря 1883 года Шувалов рисует тушью автопортрет с загадочной для всех подписью: «Моему другу дорогому час пробил!». Чуть меньше двух месяцев оставалось до этого часа. 24 января, в канун Татьянина дня этот час пробил.

Ступеньки лестницы в музее.

Голос за кадром:

– После обсуждения выставки Виктора Каткова художники, в их числе и Николай Шувалов, отправились в худфонд.

Здание худфонда. Табличка «Костромская организация Союза художников». Дверь, узкий коридор, деревянная лестница на второй этаж, коридор, небольшой кабинет, стол, стулья вокруг него.

Сергей Румянцев (на полумиксе):

– Мы с супругой посидели примерно час…

Виктор Катков (на полумиксе):

– Я помню, он, значит, засобирался… Вечером было, семь-восемь вечера… Он был нормальный. Я: «Может вас проводить?» Он: «Нет, нет, я один. Тут рядом»… Тем более он был совершенно нормальный… Такой какой-то очень молчаливый был…

Виктор Игнатьев (на полумиксе):

– Николай вышел из троллейбуса, перешел дорогу, зашел в «Океан», взял вина и почему-то поехал автобусом за Волгу. Не троллейбусом, а автобусом. И вышел тут же сразу на остановке, которая первая у моста. И почему-то оказался внизу, у Волги, где-то там строения, где рабочие, тем более зимой рабочих и не могло быть. Он там распил с кем-то одну из бутылок, вторую он оставил этим рабочим…

Сергей Румянцев:

– Звонит мне Смирнов Герольд Васильевич, брат Мирошниковой: «Сережа, ты знаешь, беда…» Я спрашиваю: «Какая?» «Коля-то замерз Шувалов…» Вот…