Чтение онлайн

А сейчас они на пенсии. Но потом все еще не наступило. Она осуждает и одновременно завидует соседям-ровесникам, что-то вкусное расслабленно жующим на своей итальянской роскошной мягкой светлой мебели без чехлов и покрывал, в новеньких красивых нарядах. Завидует тому, что они вышли на пенсию и все сбережения тратят на путешествия. Что она, ее соседка, все золотые украшения не оставляет на потом, а продает и с мужем едет куда-нибудь, смотреть, гулять и отдыхать.

А она все еще ждет, все еще автоматически выпрыгивает из тапочек, когда ступает на ковер, и он действительно у нее как новенький.

В маршрутке в Одессе. Нарядная, но строгая женщина с поджатыми губами требует: «Остановите у супермаркета».

Водитель: «Там останавливаться нельзя».

«Остановите, – требует нарядная, но строгая женщина, – я спешу. Я очень спешу!»

Водитель: «Я не могу там останавливаться, там нельзя останавливаться».

Она: «Остановите, я сказала! Я вам говорю – выскочу на ходу, если вы не остановитесь!»

Водитель: «Ну хорошо-хорошо, только быстро…»

Притормаживает, еще не остановился, а она уже открыла дверь.

Водитель: «Подождите, только не прыгайте на ходу».

Она кричит на водителя, выпучив глаза: «Вы чтооо?! Думаете, я дура?!»

Водитель (кротко): «Да».

В маршрутке сидят двое. Она прозрачная, нежная, вся в кудрях. И он – голова бритая, лоб скошенный, почесывается рукой, сжатой в гигантский, довольно грязный кулак. Брови низкие и густые. Словом, внешность характерная – питекантроп нервно курит в зарослях.

Девочка его кормит бананом, дает откусить, он, не глядя на девочку, тупо жует. Она опять дает откусить, как ребенку, он жует. Наконец доедает последний кусок, девочка суетится – куда ей девать шкурку, роется в сумке, ищет пакет. Но питекантроп принимает настоящее мужское решение – нервно выхватывает банановую кожуру и швыряет ее в открытое окно маршрутки.

Девочка нежно и доверчиво заглядывает ему в лицо. А он сидит гордый и молчаливый.

(Может, он и разговаривать не умеет…)

Тут и провидицей не надо быть. И ведь если скажешь ей, что у нее в жизни ВСЕ БУДЕТ ПЛОХО, не поверит.

Соседка Аллочка выходила замуж. И ей все говорили: да ты посмотри, что это, это же чудовище, но она смотрела сквозь говорящего, очарована и околдована.

И вот мы смотрели на него и думали: чем он ее взял? Такую красивую девочку, умненькую, воспитанную, чем?! И в последнюю ночь перед свадьбой ей снится директор ее магазина – Аллочка в магазине работала, – директор магазина Евгения Васильевна в виде Божьей Матери. И говорит: «Не выходи замуж за Юру – ВСЕ БУДЕТ ПЛОХО».

Аллочка долго не раздумывала: мол, это ведь не настоящая Божья Матерь была, а Евгения Васильевна… И потом, все же на свадьбу куплено… И вышла.

И все было плохо…

Вскочили с мамой в последнюю маршрутку. Все места заняты, стоим. Мама – дама уже не юная. Стоит с трудом, зацепилась одной рукой сверху за спинку сиденья, держится… Рядом сидят две молодушки, чирикают о том, что можно кушать в пост, что нельзя. Одна перед другой хвастаются, как они себя ограничивают. И перечисляют: «Цэ нэ можна йисты. Бо то грих. Весилля граты нэ можна. Бо то грих. Спивати, танцювати не можна. Бо то – грих».

Хотя по ним не скажешь, что они постятся и о душе думают – краснощекие обе, пышные, глазки заплывшие. Чирикают, сплетничают, своих товарок обсуждают и отводят от мамы, вынужденно нависающей над ними, глаза. Проезжаем мимо церкви, молодушки привстают – думаю, ну совесть заговорила, – привстают, неистово крестятся на церковь, шепчут что-то старательно, удобно усаживаются назад и продолжают о своем, о девичьем: можна – нэ можна. Грих чи нэ грих.

Больше всего на свете я боюсь потерять способность удивляться. Мне всегда жалко людей, которые пожимают плечами и говорят: «Я уже ничему не удивляюсь…» От этой фразы недалеки два основных события – проводы на пенсию и похороны.

Вчера меня опять удивило. Культурный шок напал и сильно надавал по башке. Я попала на конкурс современного танца, в котором принимали участие школьники из 36 сельских школ. Почти все танцы были на одно лицо – дискотека практически: квадратно-гнездовым способом по сцене расставлены девушки, они почти синхронно делали руками и ногами, как будто снимали сливы с нижних веток, – справа-слева, справа-слева – и одновременно очень хотели писать, поэтому мелко перебирали ножками: ой-ой, счас описаюсь, ну и ручками, коротенько так, от локтя – как если бы не ручки у них были, а ласты, – справа-слева… А личики у них «ой, гспадцзи, очень мне это надо», как кто-то писал – «с выражением насильственно попранной женственности». (Или это я писала?..) При этом странная эта статичная композиция называлась «Божевильни танци». Когда ведущие объявили «Божевильни танцы» (для русскоязычных братьев перевожу – «сумасшедшие танцы»), публика зашумела, думала, сейчас кэээк выскочат, кээээк полетят клочки да по закоулочкам. Порррвут тут всех! Нет. Вышли, потоптались, две шаги – направо, две шаги – налево… сделали пальчики рожками – и глазики – вправо-влево этими же рожками… Слушайте, почему такие сейчас дети бесформенные, неспортивные, непластичные, сутулые и пузатые… Особенно девочки… Был там и групповой… этот… ах, да! танец. Например, румба. Но мальчики танцевали так, как будто им сказали: не будешь танцевать – пойдешь в армию, в стройбат, грузить цемент, вот он с перепуганной красной рожей и старается в рубашке с воланами, выделывая неловкие кренделя ногами, не попадая в такт.

Но одна пара… Оооо! Девочка, наверное, дочка председателя сельсовета и, видимо, страшно хотела, чтобы ее можно было выпустить на сцену не по знакомству, не по блату. Другой причины не могу подобрать. В ней было килограммов восемьдесят, и она разбегалась и, громко топая вся в красных блестках, мчалась по диагонали и на-ПРЫ! – ги-ва-ла на партнера, которому, видно, много посулили. И, затаив дыхание, зал переживал – поймает или не поймает, ну чистый экстрим, а не танец.

Ага, еще один… О, был бы у меня ночной клуууб… Вот они бы у меня там… Вы ящерицу видели когда-нибудь? Как один одесский фотограф говорил, яштерица… Так вот – такие четыре: лица суровые и плотоядные, как у яштериц, а попы двигаются так, как будто хвост еще недоотвалился и надо его сбросить.

Но были и прекрасные работы, восхитительные были танцы, ловкие юноши – рваная пластика с крутой оттяжечкой. И лунная походка, и техничные, уверенные, талантливые мальчишки. Были. Но поскольку в три часа дня у меня начинались занятия в театральной студии, то в два часа уже пришел маленький Мотя-исключение и стал меня разыскивать. И разыскал. Ну и мы с ним пошли в репетиционный зал, и, пока собирались остальные, мы разговаривали про сжатие Вселенной. Вернее, Мотя разговаривал, задавал себе вопросы, отвечал, а я слушала и дивилась.

Вот рассказывает как-то Грыгоровыч (это его так зовут все по отчеству – Грыгоровыч), что вдруг у них дома тараканы появились. Ну откуда ни возьмись. Это еще давно было, когда тараканы были в моде. Это их сейчас днем с огнем и в банках трехлитровых дома держат, как экзотических животных. А раньше – смотри не хочу. Полно. Еще и с соседями можно было делиться.

А у местных здесь как: они ведь, как что-то неожиданное происходит дома, сразу говорят: «Пороблэно!» То есть кто-то наврочил. То есть сглазил. То есть позавидовал и тихонько, исподтишка, сделал пакость. Чтоб жизнь медом не казалась. После чего, кстати, принято у нас сочувствовать, жалеть и помогать.

Ну, как-то в чистый четверг, это перед Пасхой, вдруг заходит Грыгоровыч в свою чистенькую выбеленную кухоньку вечером, а там шорох. Как будто четыре солдата шумят. Грыгоровыч все на солдат меряет. Например, купил теще халат и говорит: мол, просторный халат, три солдата поместятся. И вот шорох этот – как будто четыре солдата шумят. Грыгоровыч, он не из трусливых вообще-то. Он сразу за кобуру. Ой, я же не сказала! Грыгоровыч старшиной на границе с Румынией, да. И там, на заставе, практически на краю света, этот самый свет тогда давали на два-три часа в сутки. Было такое время… Словом, шорох какой-то. Грыгоровыч – чу! – за кобуру: мол, щас ка-а-ак стрельну! И фонариком посветил, а эти твари, то есть, как Грыгоровыч сначала подумал, прыбульци (пришельцы, значит), крупные, не местные, вроде как американские даже, размером с жуков майских, усатые, с лакированными спинками, такие солидные, сидят нога на ногу и не очень-то боятся. И глазами светят. Как волки все равно. Неторопливые. Как у себя дома, в Америке. Обустроились. Обжились. Жрут уже что-то, чавкают. Чуть ли не курят.