Чтение онлайн

Командующий Юго-Западным фронтом ответил: "Наименее понятным считаю пункт, в котором выражено пожелание бережливого расходования человеческого материала в боях… Устроить наступление без потерь можно только на маневрах… но чтобы разгромить врага или отбиться от него, неминуемо потери будут, притом значительные". Ответ генерала Рузского, командующего Северо-Западным фронтом, почти не отличается от брусиловского – война требует жертв и "всякий нажим на начальников может привести к у гашению инициативы и порыва… бережливость… может привести лишь к очень невыгодным результатам". Тот же генерал Головин посчитал, что с начала Февральской революции из действующей армии дезертировали около двух миллионов человек28.

Череда поражений требовала изыскать козла отпущения. Таковым стал военный министр генерал-адъютант В.А. Сухомлинов. Спустя десятилетие генерал А. С.

Лукомский (зять М.И. Драгомирова, начальник канцелярии военного министра в годы войны и очень осведомленный человек) писал о недоумении русского общества по этому поводу29. С одной стороны, предателя и преступника следовало судить по всей строгости закона, с другой – допустить, что военный министр, один из лучших офицеров Генштаба (Георгиевский кавалер) предатель? Абсурд… Ясно, что многие суд над Сухомлиновым сочли позором для всей России. Война окончилась, архивы были открыты, и правда с большим опозданием восторжествовала: Сухомлинов не виновен.

Какими бы серьезными ни были обвинения, предъявленные отдельным лицам, подозреваемым в шпионаже, массовому сознанию (толпе) они казались недостаточными – требовалось отыскать "пятую колонну". Долго ждать не пришлось. В Петрограде начался немецкий погром: православный люд штурмовал немецкое посольство, находившееся на Исаакиевской площади. Немцев, в течение столетий населявших империю, депортировали на Восток. Многие из них давно обрусели и ничего немецкого, кроме фамилии, у них не осталось. Теперь во избежание неприятностей следовало от нее отказаться. Герцог А.П. Ольденбургский стал Ольденгородским.

Обер-прокурору Синода В. К. Саблеру было разрешено носить фамилию жены, и он стал Десятовским.

Первой жертвой германофобии "пало" название столицы. Пресное название Петроград заменило отнюдь не немецкое, а голландское название города. Зинаида Гиппиус писала по этому поводу 14 декабря 1914 г.:

В Москве немецкие погромы отличались собой жестокостью. Если в Питере все произошло в самом начале войны, то в Москве – в самый ее разгар, в мае 1915 г.

Осведомленный В.Ф. Джунковский, в то время товарищ министра внутренних дел и командир отдельного корпуса жандармов, считал, что погром был спланирован и организован, что командующий Московским военным округом и московский градоначальник Ф.Ф.

Юсупов знал о погроме, но никаких превентивных мер не принял. В Москве грабили немецкие магазины и фабрики, награбленное не только выносилось, но вывозилось на подводах за пределы города, и никто не останавливал мародеров. Под предлогом борьбы с немецким шпионажем арестовывали совсем невинных людей, вроде известного общественного деятеля и бессменного (1907-1917) председателя Московского общества фабрикантов и заводчиков Юлия Петровича Гужона, француза по крови и германофоба. Его арестовали в Петербурге, произвели обыск и освободили лишь после вмешательства Французского посольства. Джунковский утверждал, что Гужон был освобожден им лично после переговоров с начальником Генерального штаба Н.Н.

Янушкевичем и главнокомандующим великим князем Николаем Николаевичем30.

В Москве под предлогом борьбы с немецким засильем убивали не только немцев, но и евреев, русских и людей других национальностей. Так, на фабрике Цинделя толпа, избив управляющего Карлсена, вероятно скандинава, бросила его в реку, а когда он попытался выплыть, добила. Причем чернь дважды надругалась над телом, отбив его у полиции и кинув в воду. Толпа разгромила фабрику Жиро, принадлежавшую французской фирме. На фабрике Шредера чернь начала избивать сына владельца; полицмейстеру с помощью городовых удалось его спасти, тогда погромщики ворвались в цеха и убили четырех русских женщин, якобы приняв их за немок, а трупы бросили в реку. 28 мая весьма организованная толпа в центре Москвы стала громить принадлежащие немцам магазины. Вечером к погромщикам присоединились "нижние чины", общими усилиями они превратили в руины магазин и склад музыкальных инструментов на Кузнецком мосту. Улица была загромождена изувеченными роялями, которые выбрасывались из окон31.

И еще одна деталь: прозорливый и умный Джунковский, "теоретически" осуждавший погромы, на деле одобрял злодеяния толпы: "Мы были с ними (немцами. – С. Д.) слишком добры. Я на стороне наших рабочих. Их терпение лопнуло. Сейчас я проезжал по улицам Москвы. Я видел народ… Они идут с веселыми лицами"32.

Александр III некогда сказал варшавскому генерал-губернатору И. В. Гурко: "В глубине души я всегда рад, когда бьют евреев. И все-таки не надо допускать это"33.

Не следует сомневаться в правдивости процитированных слов. Если факт "не лезет" в ложную концепцию, его дезавуируют. П.А. Зайончковский, на которого я в данном случае ссылаюсь, указывает источник: ИРЛИ (Пушкинский дом). Ф. Феоктистова. 9122. LII654. Л. 8. Дневниковая запись от 21 января 1891 г.).

Известен и такой эпизод: во время погромов магазинов сладостей, владельцы которых Эйнем и Динге возможно не были немцами, грабеж неожиданно приостановился – разнесся слух, что конфеты отравлены (толпа верит любому вздору). Затем "просочилась" информация о том, что полицейские и нижние армейские чины тоже участвовали в разбое.

Евреев – население и солдат – с самого начала войны обвиняли в пособничестве врагу, причем фантазия желавших это "доказать" не знала предела. Выдвигались следующие обвинения: евреи устанавливают связь с неприятелем посредством подземных телефонов и аэропланов, снабжают врага золотом и съестными припасами (по одной версии, золото привязывали под крылья специально обученных гусей, которые долетали до противника; по другой версии, золото вывозилось во внутренностях битых куриц). В травле участвовали и священнослужители. Так, в Волынской губернии некий священник вещал с амвона, что евреи шпионят, приспособив живот коровы для телефонной связи с неприятелем!. В Вильне 14 августа 1915 г. средь бела дня в одном из еврейских домов был произведен обыск: в поисках пресловутого подземного телефона все было перевернуто вверх дном. 16 сентября того же года во время боя под Рафаиловкой (Луцкий уезд) загорелось несколько еврейских домов.

Комендант заявил, что этим способом "жиды" сигнализируют австрийцам. Это, так сказать, народное творчество. Сверху же в части поступил приказ командующего бригадой генерал-лейтенанта Ждановича, в котором он предлагал приняться за "искоренение жидовского зла в русской армии, заражающего и русского солдата", ибо опасался, что после войны евреи потребуют равноправия34. Подобные приказы сочинялись в то время, когда газеты публиковали длинные списки погибших на фронтах, в том числе фамилии нескольких тысяч евреев.

А вот выписка из циркуляра Министерства финансов, разосланная по распоряжению Министерства внутренних дел "чинам" своего ведомства. В циркуляре сообщалось, что по полученным в департаменте полиции "непроверенным" сведениям германцы, дабы "подорвать благосостояние крестьянского населения России", намереваются с помощью машин выжигать хлеб на корню. В этом злодеянии участвуют русские немцы и "привлеченные к этому делу путем подкупа евреи". Министерство финансов предлагало ознакомить с циркуляром волостную и сельскую администрацию, "хотя означенные сведения не проверены и возможно, что являются не вполне достоверными"35.