Чтение онлайн

«Прожив с женой бок о бок лет двенадцать,

с женою редко, собственно, живешь…»

Дядя Фёдор наловчился избегать домогательств жены – она не выносила запах перегара, поэтому бутылочка винца после работы была залогом сна в отдельной комнате. Со школьных времен он являл себя послушным малым, а редкие протесты выражались лишь в ворчании себе под нос или в незатейливых придумках типа прийти домой слегка под шафе. Тут налицо явный мазохизм: если сам процесс употребления алкоголя в обстановке уютного заведения приносил некоторое удовлетворение и способствовал мечтательным раздумьям, то накатывающаяся спустя полтора-два часа после возлияния головная боль превращалась в плату за избегание близости. Изредка Наталья всё же возбуждала в муже-паршивце плотские желания, но любви за ними никогда не было. Покорно дал он ей женить себя, а нелюбовью платил (заметим – себе же в убыток), возможно неосознанно, за злополучное оскорбление на школьном выпускном вечере. Живя в Питере, Фёдор Михалыч несколько раз влюблялся в ярких женщин, как правило, коллег по работе, а пару раз и в студенток (служил он до эмиграции в Чехию, доцентом в Политехническом Университете), но дело дальше фантазий, за единственным исключением, да и то, весьма неуклюжем, не шло.

И вот уже вырисовывается характерный сюжет о мрачном депрессивном сорокавосьмилетнем мальчике, который, по законам жанра, должен повстречать прекрасную незнакомку, пройти дюжину испытаний, и под конец романа предстать преображенным мужчиной, прошедшим подобно «Степному волку» Гарри Галлеру через ад своего нутра и готовым к подвигам и свершениям. Или, опять же, никак не минуя женщину, найти мудрого наставника, вбрасывающего на путь индивидуации, как то случилось с Николасом Эрфе в фаулзовском «Волхве» – таковое Делание отражено еще в алхимических манускриптах, а в двадцатом веке его прописал доктор – Юнг К.Г.). Читатель в этом месте может с досадою вздохнуть – все тот же избитый сюжет Фауста, адаптированный к современности? Знаем, читали! Ну а что поделать? Гениальный Хорхе Луис Борхес в одном из своих рассказов размером в пару абзацев, заметил, что сюжетов в этой юдоли скорби, сиречь в земном существовании – всего четыре, и все они были изображены еще Гомером, остальная литература – лишь различные вариации на тему. О, не спеши, ты, читающий сии строки, с преждевременными выводами и прогнозами! Допустим, что Федору не избежать фаустовской трансформации: встретит он и путеводную женщину и мудрого учителя, пройдёт горнило преобразующих приключений, возмужает на пути преодоления препятствий, открывая попутно себе и всем нам свою Тень, Аниму и Самость… Но, во-первых, сами вариации индивидуационного сюжета в наше время уж очень небезынтересны, а, во-вторых, вся эта свистопляска превращения мальчика-сопляка в мужчину и Человека в нашем случае явится лишь фоном, на котором будет раскрываться совершенно уже неожиданная история…

Итак, намеревался наш герой, еще и в ус не дующий про предуготовленные ему кандебоберы судьбы, посидеть на бульваре в ресторанчике, выкушать бутылочку красненького под драники и колбаски, да предаться размышлениям. О том, какой думой вознамеревался он озадачиться, стоит-таки читателя оповестить. Давеча получил Федор сообщение в Фейсбуке от своего однокурсника Димки Бирюкова. Сообщение, по сути, пустяковое – о делах житейских. Давненько не было вестей от этого странного малого – вот почему сам факт появления его на горизонте наводил на думы.

Старый приятель примечателен тем, что прожил весьма незаурядную молодость. Осенью 1993-го возле Белого Дома Бирюков испытал неизъяснимый вкус пьянящего состояния – когда Госпожа Смерть обнажила свою ослепительную улыбку аккурат перед его лицом и стремглав пронеслась мимо, захватив в свой чертог товарища – стоявшего, можно сказать, опираясь на плечо Бирюкова. Улыбка Смерти пленила Дмитрия, и он принялся искать случая вновь и вновь увидеть ее. Две чеченские войны, Югославия, Ирак, Южная Осетия …, где он только не был, проявляя воистину отчаянный нрав записного сорвиголовы.

Почти каждый день, едва выдавался такой случай, подставлялся безбашенный Бирюков под пули. Он не носил бронежилета и каски, не пригибался при обстрелах и частенько лез на рожон. Рядом с ним полегло много солдат и офицеров. А у Дмитрия за все время боев – ни царапины.

В 2009 году в чине майора он, наконец, оставил погоню за Госпожой Смертью. Насытился. С орденами, медалями и повышением по службе вернулся домой. Незадолго до своего отъезда из России в Прагу, на вечеринке по поводу 20-летия окончания института, Фёдор встретился с бывшим одногруппником. Три года как тот осел на гражданке, женился, и ему, казалось, продолжало фартить уже с семьей и с бизнесом, в который он теперь с головой окунулся. Все в жизни было наиприятнейшим образом обустроено теперь. Когда компания расходилась по домам, Фёдор Михалыч улучил момент, чтобы задать Бирюкову вопрос наедине: «Ты доволен?», – «Грех жаловаться», – ответствовал бывший вояка, однако, помолчав маленько и поглядев куда-то в сторону, а, быть может, в себя, добавил, положив свою крупную длань на плечо приятеля: – «Хотя часто думаю – лучше бы меня где-нибудь пуля достала».

Вот ведь комиссия! Нашего горе-героя как потенциального самоубийцу-фауста-степного волка-и-иже-с-ними (о чем мы толковали чуть выше) давненько мучили вопросы, коими мало кто дает себе труд озаботиться в праздной суете повседневности. Почему один человек может десятилетия страдать от серьезного заболевания, но оставаться жить, а другой от этого же недуга отдает концы в очень короткий срок? Почему кто-то вообще уходит из жизни практически здоровым в результате несчастного случая, катастрофы или стихийного бедствия, например? Почему человек умирает в определенный момент, определенным образом и в определенных обстоятельствах? Почему кто-то ищет смерти, зовет ее, но даже при попытках свести счеты с жизнью у него выходит лишь неуклюжий цирковой номер, а другой страстно желает жизни и вдруг уходит из нее в одночасье?

Подобных вопросов много, и какого-либо внятного ответа на них Фёдор до сих пор не встречал. Разве что в поэтической форме, например, у Бродского: «Здесь лежит купец из Азии. Толковым был купцом он – деловит, но незаметен. Умер быстро – лихорадка. По торговым он делам сюда приплыл, а не за этим. Рядом с ним – легионер под грубым кварцем. Он в сражениях империю прославил. Сколько раз могли убить! а умер старцем. Даже здесь не существует, Постум, правил…»

Федор Михалыч надеялся, что именно сегодня он каким-то манером додумает эту мысль, отыщет нить, ведущую хоть к туманным вариантам ответа на эти осаждающие его вопросы. Он не был фаталистом, но сообщение от почти забытого товарища, половину жизни ходившего по тонкой грани между бытием и небытием, было воспринято как знак – решение где-то рядом, стоит лишь сосредоточиться. Лет десять назад Федор взялся почитывать разного рода мистику: Кастанеду, Гурджиева, Лебедько, Пелевина (роман «Т» последнего взволновал его более других), а посему себя в моменты эйфории примерял на роль «воина духа», который сформировав намерение, сможет-таки найти разгадку человеческого бытия. Любому вменяемому стороннему наблюдателю очевидна смехотворность такого самомнения, но человек – весьма странная конструкция, – только что убеждается, что он последняя тряпка и вошь дрожащая, а уж в следующую минуту видит себя вершителем судеб мира.

Однажды Дядя Фёдор тоже пытался геройствовать. Как говорил поэт:

«Тот человек – в большом был, да и в малом –

Одновременно: жертва и злодей;

Считал себя, конечно, либералом

И не любил, как следствие, людей…»

Сойдясь с коллегой по кафедре, тоже доцентом – Андреем Беликовым, который слыл вольнодумцем, он и глазом моргнуть не успел, как вдруг обнаружил себя вечером 6 мая 2012 года в Москве на Болотной площади, да не просто праздно гуляющим там, а вступившим в потасовку с сержантом ОМОНа, за что был задержан, посажен в автозак, после чего провел ночь в участке, где натерпелся страху и, промочив штаны, многажды пожалел, что спутался с сомнительной компанией. Фёдор Михалыч даже не мог восстановить в памяти четкую последовательность событий – да, собирались по-питерски на кухне у Беликова, шумели, бузили, крыли по матушке власть, силовиков, предстоящую инаугурацию… А потом как-то – р-раз – и вот он уже в митингующей толпе на Болотной.

Вернулся из участка, приехал в Питер напуганный, продолжил привычную жизнь, зарекшись не влезать более ни в какие политические дрязги и сторонясь прежней компании. Но вот уже в марте 2013-го вдруг сажают одного из его подельников по Болотному прошлому, затем, через месяц – другого, а в июне ему и самому приходит повестка явиться в суд свидетелем. Семейный совет, звонок старинному другу – еще одному однокурснику – в Прагу, где тот уже лет семь как раскрутил фирму по производству лазерной медицинской техники и не раз зазывал Фёдора жить и работать в Чехию. Друг обрадовался и обещал всяческое содействие, устройство в фирму и даже материальную поддержку на первое время. Наташка возликовала – сын как раз закончил школу с отличием – вот теперь будет где получить европейское образование, да и сама она видела себя в кругу сливок русской диаспоры в Праге, покоряющей сердца, взоры и прочие члены души и тела разных там панов (в ее фантазии не просто панов, а таки «приапов») Збышеков и Кржемилеков. Голосование оказалось быстрым и единодушным, набрав, аккурат, аки партия «Единая Россия» 136% голосов присутствовавших, а посему, недолго думая, за две недели порешив со всеми формальностями и не дожидаясь суда, на который герой-горемыка был вызван свидетелем (дабы, чего доброго, еще подписку о невыезде не взяли), с четырьмя чемоданами вылетели в Европу.

Первые месяцы жизни в городе, поражающем глаз пестроцветием домов под крышами из красной черепицы, где чуть ли не на каждом углу висели опознавательные знаки, свидетельствующие, согласно легендам, о том, что там происходили алхимические превращения, опьянили Фёдора Михалыча, пробудив в нем надежду на чудесную трансмутацию и его неуклюжей судьбы. И дело даже не в том, что при помощи друга удалось быстро уладить все бытовые вопросы, получить вид на жительство, устроиться в фирму, и даже не в том, что случилось ускользнуть от российского правосудия, что само по себе могло способствовать некоторой эйфории. Нет, Прага очаровала атмосферой той тайны, которая манила когда-то в детстве и, казалось, уже была полностью забыта.

В выходные и после работы он часами гулял по улочкам и площадям Пражского Града, забредая в удивительные по великолепию и мистической ауре места, где редко ступала нога туриста-зеваки, причащаясь с наслаждением к таинственной мистерии города, в котором жили и творили самые загадочные персонажи Средневековья и Возрождения. Похоже на первую любовь, которая ослепляет лишь единожды. Все дальнейшие попытки отыскать объект вдохновения – это тщетная надежда на туманный отголосок того первого чувства – вспышки сладостного сумасшествия. Вторая, третья и последующие – уже не то, они сначала слегка окрыляют и может даже показаться, что чудное мгновение действительно случилось вновь. Но очень скоро наваливается вялая апатия. Та же усталость от домогательств чрезмерно чувственной жены, монотонный ритм рутинных обязанностей на работе, и даже прогулки по казавшемуся еще недавно воплощением волшебства городу перестали приносить прежнее вдохновение. Сдулся Федя, сдулся голубчик, подтверждая чей-то затертый до дыр афоризм, гласящий, что куда бы ты ни приехал, от себя-то, как ни крути, не убежишь… И вот этого одержимца чаяниями о самоубийстве он привез в своем дряхлеющем физическом теле в Вильнюс. Двинуть кони волевым усилием перешагнув через инстинкт самосохранения, не представлялось возможным по причине трусости и слабохарактерности, но по сути своей самоубийство, тем не менее, ежедневно совершалось – отсечением себя от Жизни при жизни.