Евангелие от Егория
Шрифт:
Протиснувшись сквозь толпу любопытствующих, когда Иисуса проводили мимо, Иуда встретился с ним глазами. Он дотянулся до Иисуса, коснулся его рукой и сказал: «Мужайся, брат мой! Прости, что выбрал я для себя легкую смерть, а тебя посылаю на нечеловеческие мучения… Прощай!» На секунду остановившись, молча, только одними глазами ответил Иисус своему верному другу. Стражник грубо дернул замешкавшегося Иисуса, и его повели дальше под улюлюканье толпы. И тут каждый из них потерял из вида другого, ибо глаза обоих стали влажны от невольно набежавших слез…
Иуда, поняв, что Иисус будет осужден на смерть, пошел прочь из города. Он брел, как полоумный, не глядя под ноги, не разбирая дороги, спотыкаясь, падая, вновь поднимаясь… Он шел и шел, идя навстречу своей смерти, которую выбрал добровольно и нисколько не колеблясь. Было у него одно лишь сожаление, что не может он принять на себя муки Иисуса, которые ожидали того.
Ему опять стало нестерпимо больно, что друг его, лучший из людей, которых он когда-либо встречал, обречен на мучительнейшую казнь. Невольные слезы сострадания текли по его щекам, но он не замечал этого. Редкие попадавшиеся ему по пути прохожие с удивлением смотрели на плачущего человека, бредущего будто в сомнамбулическом сне: «Видать, у человека большое горе: может, потерял мать или отца, может, брата любимого…»
Иуда шел по пыльной дороге, по которой обычно крестьяне ездят в небольшую рощицу набрать сухого хвороста, да мальчишки бегают осенью по лесную ягоду.
Он нашел чуть в стороне от дороги крепкое дерево, залез на толстую ветку, которая была достаточно высоко над землей, проверил, прочна ли она, потом туго привязал к ней веревку, сделал петлю на другом конце и надел петлю себе на шею… После этого, как-то вдруг, будто вспомнил что-то очень важное, он полез в карман, достал оттуда тридцать серебряных монет, которые получил от первосвященника в уплату за предание Иисуса в руки стражников. Отрешенно посмотрев на монеты, Иуда с внезапным ожесточением изо всей силы бросил их далеко-далеко в придорожную пыль… Монеты, со звоном ударяясь о камни, покатились по дороге, блестя на безразлично ярком солнце.
Иуде впервые вдруг захотелось, чтобы люди узнали все же правду о нем: нет, он не предатель! Может, найдя эти деньги поблизости от его окоченевшего трупа, люди догадаются — пусть не сразу, пусть через сто, пусть через тысячу лет — что он не предал Иисуса. Ведь если он предал Иисуса из-за денег, то зачем же он, выбросив эти деньги, в тот же день повесился?.. Но тут же отчаяние охватило его, что никто и никогда не поймет их с Иисусом заговора — шествия на казнь ради идеи.
«А нужна ли эта жертва? — уже заколебался и Иуда. — Обречь себя на вечные людские проклятья!.. Ну, да Бог с ними, с людьми… Это во мне жалость к себе самому взыграла: не хочется вечно быть предателем в глазах даже тех, кого я не уважаю. На самом же деле, для успеха нашего с Иисусом плана я должен навеки остаться в людской памяти злодеем. Добро и зло… Свет и тьма… Тепло и холод… Одно не может существовать без другого!»
С этой последней мыслью Иуда бросился вниз. Он умер мгновенной и не мучительной смертью — хрястнули шейные позвонки, и душа Иуды отлетела в Царствие Небесное, если таковое действительно существовало…
ИИСУС У ПИЛАТА
Когда связанного Иисуса привели в римскую преторию, Пилат сидел в тени большого платана и с наслаждением пил красное вино, разбавленное холодной водой, которую специально для этих целей хранили в глубоком погребе. Пилату были по душе эти обычаи римских патрициев: сначала добровольно мучить себя жаждой в жаркие душные дни, а потом, когда уже казалось жизнь покидает тебя от жажды, позволить себе пить маленькими глоточками, давая буквально каждой капле проникать в иссушенную воздержанием полость рта…
Вот и сейчас, когда ему объявили о приходе иудейских первосвященников во главе с Каиафой и его братом Анной, Пилат наслаждался первыми глотками ледяного напитка. Махнув рукой вошедшему ординарцу, чтобы никого не впускал, он продолжал так же медленно, смакуя, пить. Что же ему прерывать из-за этих треклятых святош удовольствие, к которому он готовил себя весь вчерашний день?
Лишь не спеша закончив пить, Пилат вышел к ним и сел на судилище, на месте, называемом Лифостротон, а по-еврейски Гаввафа. К нему подошел и низко поклонился в ноги Каиафа и сказал, что они потревожили Великого Прокуратора Иудеи, поскольку ими схвачен преступник, именующий себя то Сыном Божьим, то Царем Иудейским.
— Не велик грех называть себя как угодно… — вполголоса проговорил Пилат и потом уже громче добавил. — Так в чем вы обвиняете этого человека?
— Если бы он не был злодей, разве мы предали бы его тебе, о, Великий Прокуратор? — ответил Каиафа.
— Вы кончайте эти свои еврейские штучки отвечать на вопрос вопросом! — почти гневно прорычал Пилат. — Я спросил, в чем вина того человека? А коли и преступник он и виноват в чем, так возьмите и по закону вашему сами судите!
— Но, о, Великий, только лишь ты имеешь право предавать смерти…
— Столь серьезна вина его?.. Ну, давайте вашего преступника!
Представили Иисуса пред прокуратором. Худой, голубоглазый, с белокурыми слегка вьющимися волосами, он был похож скорее на какого-то северного языческого бога, чем на еврея-преступника. Пилат был уже наслышан об Иисусе, знал, что тот вовсе не преступник: просто неудобен он иудейской церковной верхушке, которая трясется за свою власть над душами граждан Израилевых.
Пилат спросил Иисуса:
— Много в чем тебя обвиняют собратья твои, евреи. Говорят, что на власть покушаешься. Правду ли говорят, что ты величаешь себя Царем Иудейским?
— Ты сказал, не я сказал, — в обычной своей уклончивой манере ответил Иисус, глядя Прокуратору прямо в глаза.
Задавал Пилат Иисусу и еще вопросы, но тот либо отмалчивался, либо отвечал уклончиво. Пилат опять спросил его:
— Ты ничего не отвечаешь? А ведь видишь, как много против тебя обвинений! Что ты скажешь в свою защиту?
Помолчав, Иисус ответил Пилату латинской пословицей, которая почему-то внезапно вспыхнула в его мозгу: «Vincit omnia veritas» («Правда побеждает все»).
— О, ты и латынь знаешь? — Изумился Пилат. — Но что есть правда? Чья правда? Твоя? Моя? Или правда этих… — Пилат не мог подобрать негрубого слова. — Ну, этих твоих обвинителей? И что такое твоя правда перед моей силой?
Иисус опять замолчал. Пилату даже начал нравиться этот тихий и уверенный в себе человек. Он не мог себе представить, чтобы такой человек был виновен в том, в чем его обвиняли его соотечественники.
— Ну, странный он, да, странный, — думал Прокуратор, — но что в этом преступного? Говорят, что ходит, исцеляет народ, даже мертвых якобы оживляет. Ну, а в этом чего плохого? Ведь не убивает же, а наоборот!
А то, что веру новую проповедует?.. Вот за это его первосвященники, в первую очередь, эти два ублюдка — Каиафа и Анна — и не любят. Так в этом ничего странного нет, что этот бродячий философ не любит их веру! И мне та вера не нравится: сколько высокомерия и чванства в самой идее «избранного народа». Ну, чем избранные-то? Сами же сначала придумали Бога, а потом, оказывается он же их и сделал избранными!
Пилат хорошо знал Иудейское Священное Писание: хочешь успешно править народом — знай его религию, культуру, обычаи, нравы. И как он ни ненавидел эту жаркую и убогую страну, как он ни рвался домой, на родину, в Рим, все же он считал своим долгом эту страну знать и понимать. Он считал ветхозаветного Моисея — если только таковой когда-либо существовал — одним из умнейших людей в истории человечества. Ведь человек, одолеваемый навязчивой идеей вывести свой народ из Египта — неведомо куда, в какую-то Землю Обетованную — понял, что не в человеческих это силах, совладать со стадом упрямых и своевольных людей. И тогда он придумал Бога. Как удобно: не он приказывал людям, куда идти, что делать, как молиться, а это Бог ему — и только ему! — поверял сии тайны!