Чтение онлайн

Через несколько дней я сдался в попытках найти приличную работу и позвонил Жене Бирюкову. Так я попал на работу в охранное агентство. Моим основным объектом стал разграбленный подвал на улице Тверской, через дорогу от Центрального переговорного пункта. Сидел я там сутки через двое, платили за это всего сто долларов. Нужно было приезжать туда к восьми часам утра и тупо там сидеть. Никто к нам не приходил. В подвале было много комнат, был телевизор, который мы с напарником и смотрели целый день, как полные дебилы, убивая время. Сначала моим напарником стал хирург Василий. Василий имел атлетическую фигуру, и регулярно устраивал в одной из комнат, где прорвало трубу отопления, парилку. В берцах на голое тело он лазил там по часу, иногда и более, и выходил очень довольный. Василий тоже имел какое-то отношение к уже бывшей партии, короче, то же "коллега по национал-большевистскому блоку". Хирургия была основной его профессией. Он работал в одном из московских медицинских НИИ. Платили там крайне мало. А вскоре его оттуда выгнали вон, со скандалом. Кажется, об этом даже написали в газетах. Все дело в том, что на операционном столе, под хирургическим ножом у Василия, друг за дружкой, скончались при невыясненных обстоятельствах два азербайджанца, цыганка и негр.

Русский доктор Василий из глубоких идеологических соображений носил на белом халате классическую черно-красно-белую свастику в круге в виде значка и имел болезненную ненависть к представителям еврейского народу-племени.

— Евреи — это не люди. Это зверомутанты. Они произошли от блуда дочери Сатаны — Лилит. От совокупления Лилит с обезьяной. Они просто чудом научились говорить. Их нужно хватать за ножки, и убивать головой об угол. Всех, даже самых маленьких, — просвещал меня доктор.

За время пребывания в оппозиционном движении я слышал речи многих сумасшедших. Но ничего подобного — ранее, да и позже — никогда. Вторым напарником был вернувшийся со срочной службы несколько недель назад, боец ОМОНа. Как это ни парадоксально, но он тоже принимал участие в октябрьских событиях в Москве. Только, разумеется, по другую сторону. ОМОНовец оказался милым парнем. Примерно полгода назад он служил в Осетии и получил на блокпосту в упор очередь из АКМ. У него весь живот снаружи был многократно разрезан — в жутких шрамах. Государство, конечно, не заплатило ни копейки за тяжелое ранение. А в Доме Советов он, к своему собственному счастью, стоял в оцеплении только последние несколько часов, и никого не убил. Целыми днями он названивал каким-то подружкам. У ОМОНовца была, хрен знает откуда, своя квартира в ближнем Подмосковье, поэтому его, кажется, хотели абсолютно все его телефонные барышни. Даже те, которых он не видел ни разу в жизни, мечтали как следует дать ОМОНовцу с квартирой. Он, конечно, суть ситуации прекрасно понимал и всячески этим пользовался, приглашая очень любящих его девушек на разное время. Когда случайно они там сталкивались, случались драки. Поэтому жизнь ОМОНовца постоянно висела на волоске, женщины — народ очень обидчивый. Такой вот был у меня напарник. Вместо нас утром приходили еще два колоритных персонажа, то же вышедшие из общества «Память» Васильева, и тоже все обсуждали порок Дим Димыча — педофилию. Один из этих охранников был очень толстый, второй — бородач. Представившись, первым делом они похвастались, что не очень давно совершили большой подвиг во имя спасения России — подожгли синагогу в Марьиной роще. При этом персонажи громко гоготали. Да, разные сущности живут в России. Слава Богу, долго работать здесь мне не пришлось. Вскоре меня отправили в личную охрану, ездить с каким-то очень богатым кексом. При этом никакого роста зарплат не планировалось, поэтому рисковать жизнью практически без причины, не очень хотелось. Таких кексов в Москве тогда убивали пачками, просто каждый из них надеялся, что пуля вместо него попадет в охранника. Однако, убивали обычно всех сразу. Так что в скором времени я покинул охранное агентство.

Жить было не на что. Новая работа, однако, подвернулась абсолютно спонтанно — опять ларёк, только вместо пива там были разные игрушки, аудиокассеты и прочая мелочь. Очередь стояла целый почти день, приходилось вертеться, однако, недостачи не было. Это и решило мою судьбу. Я снова стал продавцом. На работу приходилось добираться час сорок минут — с одного конца Москвы на другой. Дорога утомляла жутко. Я читал все подряд газеты. На метро Молодежная жизнь бурлила вовсю, и здесь прошли мои два с половиной года. Мучительно, долго, с серьезными морально-психологическими нагрузками. Нагрузки приходили, обычно, со стороны покупателей.

— Дай мне видеокассету. Новую. Давай две. Посвежее. А ты чё на меня так смотришь?

Иногда долбили по витрине. Часто заходили менты. Взять денег или купить чего-нибудь по закупочным ценам. Если хотели взятку, то начинали водить жалом по сторонам — смотрели накладные, кассовый аппарат, мои документы.

Невдалеке от нас на точке с фруктами работал мужик по кличке «Курдистан». Он брал у нас кассеты в прокат, и был руководителем Московского отделения движения курдов за независимость от Турции. Его регулярно показывали в теленовостях. Иногда люди из его общины поджигали себя в значимых местах, например перед зданием Государственной Думы. После ареста их лидера Оджолана мужик перестал устраивать акции, а, быть может, просто перебрался в Европу, и занимается теперь этим же самым там. Продает фрукты и затевает митинги.

Бывало, покупатели пробирали до коликов своими приколами. Утром к ларьку подходит тетка, лет сорока пяти, сразу видно, смотрительница домашних латиноамериканских сериалов. Стучится в окошко.

— Молодой человек, я вот тут у вас вчера купила кассету с Киркоровым. Так передайте пожалуйста Киркорову, что здесь не до конца песня на второй стороне, и одна песня пропущена. Пусть поменяет.

Я почти падаю на пол. Нагибаюсь. Вот, думаю, бедная российская богема. Лежит, значит, Филипп Киркоров со своей суженой, утро заглядывает в окошко первыми лучами, спать да спать еще, ан нет. Продирает Филипп глаза свои накрашенные, проглатывает кружку кофе, напяливает курточку такую синюю на жирненькое тельце, кроссовочки, сумку спортивную кидь на плечо, кассет туда коробок десять, и ну давай по палаткам мелкими перебежками — кассеты, значит, свои туда выставлять. Подходит и к моей, берите, говорит, мужики, поставьте на витрину, может купит кто…

Работа была нервная. Сменщиком моим был хохол с самым популярным на Украине именем Виталик. Хохол представлял собой, в отличие от рафинированных, припудренных москвичей, образец непробиваемости, живучести и крепкого здоровья. Он был КМС по боксу. Ничего его по жизни не беспокоило. По ночам он водил в ларёк соседских цветочниц — всевозможных Оль и Свет. Ломал нашу раскладушку, а утром, при пересчете, садился и плакал по поводу того, "как она, подлая, могла" положить себе в карман французские духи с витрины, долларов за семьдесят. Или часы Касио. Однако, Виталика огорчало всё это крайне ненадолго. Работником он был абсолютно недисциплинированным. Привожу товар, часов в двенадцать, подхожу, бывало, к точке — ставни уже убраны, вовсю народ у витрин топчется, а на окошке вывеска висит — закрыто до 15 часов. И за стеклом, блин, лежит Виталик на раскладушке, волосатый такой, мужественный, в трусах семейных, и яйца свои украинские сонно чешет. Загляденье одно.

Из-за Виталика этого однажды чуть было не получил я проблемы. Одна из обиженных им Оль или Свет пожаловалась ментам, что Виталик наркотиками барыжит. Неправда, конечно, была это. Думаю, что может, он и покуривал иногда, но торговать вряд ли бы стал. Однажды попросил он меня выйти вместо него поработать. Ну и все было бы хорошо, только часов уже в девять вечера, когда стемнело и я вышел купить себе на ужин пару пирожков, подошли два странных типа с достаточно знакомыми рожами, одетые в обычные кожаные куртки. Стали задавать глупые вопросы по поводу начальства, а затем предложили сесть к ним в машину. Номера на ней были заляпаны. Я отказался, и начал удачно вырываться. Тут случайным образом, из соседней палатки вышла девушка, я выбросил ей ключ, и крикнул: "беги за ментами", а сам потащил уродов на себе, к выходу из метро. Нападавшие имели, похоже, серьезную физподготовку, однако, и я времени на рабочем месте зря не терял — поднимал огнетушитель, регулярно отжимался и приседал в неумеренных количествах. Это, наверное, меня и спасло, поскольку в ларьке было товара тысяч на десять долларов, не меньше, и сбыть его в те годы можно было крайне быстро.

Тут неожиданно к этим двум присоединился третий, и, наблюдая за выбегающим из вестибюля метро ментом с дубинкой наперевес, я разрешил уродам повалить себя и защелкнуть наручники. В комнатке мента в метро уроды, оказавшиеся сотрудниками Московской муниципальной милиции, пришли в полное изумление, узнав, что я студент второго курса юрфака, а никакой не Виталик. Мне было объяснено, что они тут борются с наркотиками разными, поэтому рассказывать о происшедшем никому нельзя. Утром мы с моим начальником поехали в милицейское управление, где никаких следов проведенной спецоперации по поиску наркоманов обнаружено не было. Нам предложили, в случае повторения подобного, сразу звонить им. Однако, больше нападать на нас никто не решился. Хохол тут же собрал свои трусики и маечки, и уехал от греха подальше к себе на историческую родину.

Самым тяжелым в работе продавца ларька было тотальное отсутствие туалета. Поэтому приходилось проявлять смекалку. Горшком чаще всего служила коробка из-под видеокассет, а роль писсуара исполняла бутылка из-под Фанты, или упаковка из-под сока или молока. Поставщик видеокассет, толстый бывший хоккеист Игорь, регулярно по ошибке приносил мой, во время не убранный горшок, вместе с другими пустыми кассетными коробками, в своей большой спортивной сумке, к себе домой. А наутро грязно ругался матом, что, значит, говно за собой выбрасывать надо. А куда мне было его выбрасывать, если покупатели целый день идут? Еще он был очень жаден до напитков всяческих, и один раз по ошибке отхлебнул из моего писсуара. Решил, что это, как и написано, сок апельсиновый. Хотя, вообще, он был добрым дядькой. Очень любил хоккей, даже набил на пальцах мозоли от игровой приставки.

Уходя после смены домой, я обычно вскрывал большую банку какого-нибудь жутко дорогого импортного крема для лица, зачерпывал его ладошкой и тряпочкой заботливо втирал в обувь. Умывался с утра не менее чем шампунем Видал Сосун. Если понемногу выдавливать из тюбиков — никто и не заметит. От продавца должно пахнуть парфюмерией, даже если он вынужден работать в абсолютно скотских условиях.

Покупатели попадались разные. Примерно с регулярностью раз в два дня в окошечко влезали чьи-то синие обколотые руки, и протягивая справку об освобождении, умоляли:

— Земляк, я тока шо откинулся. Слышь, земляк, а поставь мне Миху Круга, а? Ну эту, про купола. Ну прошу тебя, земляк. Ну хочешь, на тебе десятку, а?

Я доставал самую популярную кассету тех лет, и из колонок на всю площадь Круг хрипел, что есть мочи, откуда-то из своей Твери:

Бывалый зэк тут же у ларька размазывал пьяные сопли по щекам с криками "мама, мама, прости". Эх, Расея. Тут всё так и было, наверное, и сто лет назад. И двести, думаю, то же.