Чтение онлайн

– Сегодня у меня есть выбор между путем хорошего безумца и путем плохого плотника. Я предпочитаю быть хорошим безумцем.

Она рассмеялась сквозь рыдания. Слезы матери делали меня уязвимым. И я поспешил покинуть Назарет.

Неприятности начались с моими первыми чудесными исцелениями.

Я не знал, какие из дел моей жизни сохранит будущее, но не хотел, чтобы распространился слух, который уже мешает мне, которым опутаны мои ноги: мне не нужна репутация чудотворца.

Вначале я совершал чудеса, даже не отдавая себе отчета. Взгляд, слово могут лечить. Об этом известно всем, и я не первый целитель на земле Палестины. Я в детстве наблюдал за ритуалом, когда Нафанаил, деревенский целитель, являлся к больным. Надо потратить время, собрать всю энергию и целиком посвятить себя страждущему. Иногда даже впитать в себя его боль. Любой может исцелять, и мне тоже пришлось исцелять. Да, я касался ран, да, я выдерживал наполненный болью взгляд. Да, я проводил ночи у ложа умирающих. Я садился рядом с увечными и пытался руками передать им часть силы, которая кипит внутри меня; я разговаривал с ними, я пытался отыскать выход их страданиям и приглашал их молиться, искать колодезь любви в себе самом. Те, кому это удавалось, чувствовали себя лучше. У других не получалось. Конечно, я видел вставших паралитиков, прозревших слепцов, пошедших обезноженных и хромых, переставших гнить прокаженных, излечившихся от кровотечений женщин, заговоривших немых, очистившихся от демонов безумцев. Именно они остались в памяти. Но были забыты те, кто остался прикованным к ложу, ибо ни я, ни они не сумели добиться результата. У меня нет никакой силы, кроме той, которая обычно помогает распахнуть дверь, ведущую к Богу, в душе каждого человека. И даже эту дверь я не в силах распахнуть в одиночку, мне требуется помощь.

Я был вынужден спрашивать каждого больного: – У тебя есть вера? Спасает только вера. Вскоре все перестали обращать внимания на мой вопрос. В нем видели лишь формальность. Ко мне бросались, как коровы на водопой, ничего вокруг не видя.

– Вы лечите кожные болезни? – А болезненные кровотечения?

Мне задавали вопросы, словно торговцу лекарствами: а у вас есть такой-то товар? Я отвечал:

– У тебя есть вера? Спасает только вера. Тщетно. Меня превращали в кудесника. Мне не

удавалось им объяснить, что чудеса не возникали из ничего, что в них был заложен духовный смысл, что они требовали двойной веры, веры больного и веры целителя. Мне посылали бездельников, неверующих, но, даже при неудаче с девятью пациентами, десятый раздувал мою славу до невиданных размеров.

Я не хотел заниматься целительством. Я запретил ученикам приводить ко мне больных. Но как устоять перед истинным страданием? Когда хилый ребенок или бесплодная женщина лили передо мной слезы, я все же пытался что-то сделать.

Недоразумения множились. Я ни с чем не мог справиться. Мне приписывали чудеса, не имевшие ничего общего с моими исцелениями. Кто-то видел, как я умножал хлеба в порожних корзинах, наполнял вином пустые кувшины, загонял рыб в сети. Все эти вещи случились, я сам наблюдал их, но они должны были иметь естественное объяснение. Не раз я подозревал в обмане даже своих учеников… Ослепленные страстью, они способны, как любой нормальный еврей, преувеличивать в рассказах; но они преувеличивали даже в делах. Не они ли заговорили первыми обо всех этих чудесах? Не сами ли наполнили кувшины вином? Не приписали ли мне с множеством преувеличений счастливое появление косяка рыб в Тивериадском озере? Я не могу доказать, но подозреваю их. Но в чем их упрекать? Они – обычные люди, люди земли, они восхищены мною, они обожают меня и должны защищаться от наших противников, оправдываться перед своими семьями. Они читают нашу историю глазами своей страсти. Они хотят убеждать, а когда кто-то хочет убеждать, истинная вера и обман идут рука об руку. К некоторым истинам в моих речах они добавляют мелкую ложь: почему бы не воспользоваться дурными аргументами, когда не действуют добрые? Разве важно, что это чудо состоялось, а это – нет! Виноваты верующие, те, кто хочет быть обманутым.

Наша жизнь изменилась. Когда нас не преследовали несчастные и поисках чуда, нас донимали фарисеи, священники и учители Закона, считавшие, что отныне меня слышит множество ушей. Священники не воспринимали моей манеры говорить, моего способа уходить в глубины души, чтобы встретиться там с моим Отцом и вернуться с запасом неистощимой любви. Они верили лишь в писаные законы и подмечали все, что меня заставляла говорить вера, восставая против формального соблюдения обычаев. Несколько раз я исцелял в субботу, я ел в субботу, я работал в субботу. Экая важность! Суббота для человека, а не человек для субботы. Я оправдывал себя и оправдывал своих близких, но результат был один: я говорил только о любви, а плодил тысячи врагов.

– Как ты осмеливаешься говорить от имени Бога?

Новая мысль всегда проходит через мысль ложную. Фарисеи отказывались понимать меня. Они обвиняли меня в тщеславии.

– Как ты осмеливаешься говорить от имени Бога?

– Бог внутри меня.

– Богохульство! Бог – отдельно от нас, Бог един и недостижим. Тебя от Бога отделяют пропасти.

– Уверяю вас, нет. Достаточно углубиться в себя самого, как в колодезь, и…

– Богохульство!

Они следили за мной, терзали меня. Их свора неслась по следу моих сандалий. Они хулили меня, они хотели вернуть меня к слову Писания. Я не хотел раздражать их, бросать им вызов, но не был способен замалчивать истину.

После паломничества в Иерусалим на Пасху они больше не оставляли меня в покое. Они ежедневно устраивали мне новые ловушки. Большую их часть я обходил, пользуясь своим знанием текстов. Но однажды утром они загнали меня в тупик.

– Шлюха! Потаскуха! Блудница!

Они приволокли ко мне женщину, изменившую в браке. Они тащили ее, полуголую, за руки, не обращая внимания на ее страх и стыд, даже не замечая ее слез. Они тащили ее для ярмарочного развлечения, чтобы узнать, смогу ли я выйти из затруднительного положения.

Я попал в западню. Закон Израиля категоричен: невест, повинных в прелюбодеянии, надо побивать камнями, тем более это касается жен, уличенных в измене. Фарисеи и учители Закона схватили ее на месте преступления, позволив самцу удрать, а теперь собирались забить ее камнями на моих глазах. Они знали, что я не потерплю насилия. Им было важнее уличить меня в богохульстве, чем ее в измене, на которую им было наплевать.

Дрожащая, трогательная жертва, красавица в разодранных одеждах и с растрепанными волосами, стояла, помертвев от страха, между нами – мной, кто хотел ее спасти, и ими, кто хотел меня посрамить.

Чтобы сбить их с толку, я присел на корточки и принялся рисовать на песке. Мое странное поведение обескуражило их, а мне дало несколько мгновений на размышления. Затем свора вновь завопила:

– Убьем ее! Побьем ее камнями! Слышишь, назаретянин! Мы прикончим ее на твоих глазах!

Странная сцена: они угрожали мне. а не ей. Они угрожали мне ее смертью.

Я продолжал рисовать. Я дал им выблевать свою ненависть, разрядиться; я расчищал поле битвы. Но когда они решили, что я не собираюсь вмешиваться, я выпрямился и спокойно сказал:

– Пусть тот из вас, кто сам без греха, первым бросит в нее камень.

Мы стояли около Храма.

Я в упор смотрел на каждого по очереди, во взгляде моем не было любви, мои глаза горели яростью, которая обеспокоила их. Я задавал безмолвный вопрос: «Ты, ты никогда не грешил? Я видел тебя на той неделе в харчевне! А ты, как ты смеешь притворяться безгрешным, когда я видел, как ты хватал за грудь водоноску! А ты, ты считаешь, что я не знаю, какой проступок ты совершил позавчера?»

Старики отступились первыми. Они бросили камни на землю и отвернулись.

Но молодые, жаждавшие крови, не желали обращаться к своей совести.

И я с иронией посмотрел на них. Моя улыбка угрожала им наветом. Глаза мои говорили: «Я знаю всех блудниц Иудеи и Галилеи: вы не можете разыгрывать праведников передо мной. У меня все имена. Я знаю все. И могу вас изобличить».

Молодые, в свою очередь, опустили глаза. И отступили.

Но один сражался со мной. Он упрямо противостоял моему взгляду. Он был самым юным, ему должно было быть не более восемнадцати лет. Неужели в запале он считал, что ни разу не согрешил? Или он недавно женился и еще не изменял и даже не помышлял об измене? Он стоял, вытянувшись в струнку, уверенный в себе в том, что уполномочен законом убить эту женщину.

Я изменил свой взгляд. Я не бросал ему вызов, я не угрожал ему. Я тихо спросил его:

– Ты уверен, что ни разу не согрешил? Я люблю тебя, даже если ты согрешил.

Он вздрогнул. Зажмурился. Он ожидал всего, но в любви.

Друзья потянули его за рукав. Они шептали: «Не смеши людей! Ты, именно ты, не станешь утверждать что ни разу не согрешил!» Он был сломлен и позволил себя увести.

Я остался наедине с дрожащей женщиной.

Она по-прежнему испытывала страх, но это бы иной страх. Ужас смерти сменился страхом, что она чего-то не поняла.