Чтение онлайн

Некоторые более скрытые признаки указывают на благоприятные для Павла намерения автора. Конечно, не случайно после рассказа о том, что Петр первым признал Иисуса Мессией, автор не помещает знаменитого изречения: "Ты Петр, и на сем камне я создам церковь мою", - слова, уже заключавшиеся в предании. Место о хананеянке, которое автор, конечно, прочел у Марка, выпущено, вероятно, вследствие суровых слов, в нем заключающихся и недостаточно искупаемых милосердным концом. Притча о плевелах, придуманная против Павла, этого досадного сеятеля, идущего вслед за уполномоченными сеятелями, превращающего их чистую жатву в смешанную, также выпущена. Другой параграф, в котором видели оскорбление христиан, освободившихся от Закона, перевернут и направлен против иудео-христиан. Строгость принципов Павла о духе апостольском проведена еще дальше, чем у Матфея, и - еще важнее - то, что было предписано небольшой группе посланников, распространяется на всех верных. "Если кто приходит ко мне, и не возненавидит отца своего и матери, и жены, и детей, и братьев, и сестер, а притом и самой жизни своей, тот не может быть моим учеником". "Кто не отрешится от всего, что имеет, не может быть моим учеником". И ко всем этим жертвам приходилось еще прибавить следующие слова: "Мы рабы, ничего не стоящие, потому что сделали то, что должны были сделать". Между апостолом и Иисусом никакой разницы. Кто слушает апостола, тот слушает и Иисуса; кто презирает апостола, презирает Иисуса и презирает пославшего его.

Та же экзальтация замечается во всем, что касается нищеты. Лука ненавидит богатство, смотрит на обыкновенную привязанность к собственности, как на зло. Когда Иисус приходит в мир, для него нет места в гостинице; он родится среди самых простых существ, быков и баранов. Первыми ему поклонились пастухи. Всю свою жизнь он был бедным. Бережливость - абсурд, ибо богатый не уносит ничего с собой; последователю Иисуса нет дела до земных благ; он должен отказаться и от того, что имеет. Счастливый человек это нищий; богатый всегда виноват; ад для него обеспечен. Потому-то нищета Иисуса и была абсолютной. Царство Божие - пир для нищих: замена классов, появление новых классов. У других евангелистов люди, заменившие первоначально приглашенных, первые встречные, собранные на большой дороге; у Луки это нищие, убогие, слепые, хромые, все обиженные судьбой. В этом новом царстве будет лучше, если приобрел заранее друзей среди нищих, даже путем несправедливости, чем если был просто добросовестно экономным. Не богатых следует приглашать на обед, а нищих, за что вам и отплатится при воскресении праведных, т. е. в тысячелетнее царствование. Милостыня - высшее предписание; милостыня имеет даже силу очищать нечистые вещи; она выше Закона.

Доктрина Луки, как мы видим, чистый эвионизм, прославление нищих. Согласно эвионитам, Сатана - царь мира, великий собственник мира; он дает богатства своим последователям. Иисус царь будущего. Пользование благами диавольского мира равносильно отречению от будущего мира. Сатана заклятый враг христиан и Иисуса; общество, князья и богатые - его союзники в деле сопротивления царству Иисуса. Демонология Луки странная и материалистическая. Его чудесное имеет в себе нечто грубо-материалистическое, как у Марка; оно пугает. Лука не вносит в него смягченных тонов Матфея.

Восхитительное народное чувство, тонкая и трогательная поэзия, звук ясный и чистый серебристой души, что-то оторвавшееся от земли и толкования препятствуют замечать его ошибки, многие недостатки логики и странные противоречия. Судья и докучливая вдова, друг с тремя хлебами, нечестный домоправитель, блудный сын, прощенная блудница, многие собственные комбинации Луки первоначально представляются позитивным умам мало согласующимся со схоластическим рассуждением и строгой моралью; но эта кажущаяся слабость, похожая на милые слабости женской мысли, является лишь чертами правдивости и сильно напоминает взволнованный, то замирающий, то прерывающийся тон и женственную живость речи Иисуса, руководившуюся гораздо более чувством, нежели рассудком. Особенно в рассказах о детстве Иисуса и в Страстях Господних сказывается это божественное искусство. Рассказы о яслях, о пастухах, об ангеле, сообщающем униженным великую радость; о небе, спустившемся на землю к этим бедным людям, чтобы спеть гимн мира усердным; затем старец Симеон, почтенное воплощение древнего Израиля, окончившего свою роль, но считающего себя счастливым, что его время кончается, так как его они видели славу своего народа и свет мира; и восьмидесятичетырехлетняя вдова, умирающая успокоенной; и такие чистые, такие нежные гимны: Magnificat... Gloria in exehist... Nunc dimittis... Benedictus Dominus Deus Israel... послужившие основанием новой литургии; весь этот пасторальный эскиз, набросанные легкими штрихами на фронтоне христианства - произведение Луки. Никогда не придумывали более нежной песенки для убаюкивания горестей бедного человечества.

Склонность Луки к благоговейным рассказам побудила его создать и для Иоанна Крестителя "детство", подобное детству Иисуса. Долголетнее бесплодие Елизаветы и Захарии, видение священника во время воскурения фимиама, посещение обеих матерей, гимны отца Иоанна Крестителя являлись пропилеями перед портиком, подражанием самому портику, воспроизводившим его главные линии. Мы не думаем отрицать, что Лука не нашел в документах, служивших ему материалом, зародыши этих хорошеньких рассказов, всегда служивших главными источниками для христианского искусства. Действительно, стиль рассказов Луки о "детствах", обрывист, переполнен гебраизмами, не то что в прологе. Кроме того, эта часть в книге Луки более еврейская, нежели все остальное; Иоанн Креститель священнического рода: обряды очищения и обрезания тщательно выполняются: родители Иисуса каждый год ходят на богомолье, многие анекдоты вполне в еврейском вкусе. Замечательно, что роль Марии, отсутствующая у Марка, постепенно растет по мере удаления от Иудеи, а Иосиф, в свою очередь, постепенно теряет права отца. Легенда нуждается в Марии и много говорит о ней. Нельзя же было представить обыкновенной женщиной ту, которую Бог избрал для оплодотворения Святым Духом; она служила гарантией целых частей евангельской истории, и с каждым днем ее ставили во все более и более высокое положение в церкви.

Также мало исторически верны собственные рассказы третьего Евангелия о Страстях, смерти и воскресении Иисуса. В этой части книги Лука почти совсем покидает Марка и следует другим текстам. В результате получается еще более легендарный, чем у Матфея, рассказ. Все преувеличено. В Гефсимании Лука прибавляет ангела, кровавый пот и исцеление отрубленного уха. Явка на суд к Ироду Антипе целиком его выдумка. Прекрасный эпизод с девами, имеющий целью указать невинность толпы в смерти Иисуса и перенести всю гнусность дела на сильных и на вождей, обращение одного из разбойников, молитва Иисуса о своих палачах, взятая у Исаии, LIII, 12, все это преднамеренные прибавления. Прекрасный вопль безнадежности: Elohi, elohi lamma sabacthani, не соответствовавший создавшимся в то время идеям божественности Иисуса, Лука заменил более спокойным возгласом: "Отче, в руки твои предаю дух мой". Жизнь воскресшего Иисуса рассказывается по плану вполне искусственному, отчасти согласно Евангелию от евреев, по которому загробная жизнь Иисуса продолжалась один день и закончилась вознесением, чего нет ни у Матфея, ни у Марка.

Таким образом, Евангелие от Луки является Евангелием измененным, дополненным и далеко ушедшим по легендарному пути. Как псевдо-Матфей, Лука исправляет Марка, предупреждая возражения, сглаживая кажущиеся или действительные противоречия, уничтожая более или менее шокирующие черты, отбрасывая детали вульгарные, преувеличенные или не имеющие значения. To, чего он не понимает, он отбрасывает или искусно переворачивает. Он прибавляет трогательные и деликатные черты. Выдумывает мало, изменяет много. Эстетические трансформации, производимые им, поразительны. To, что он создал из Марии и Марфы, ее сестры, поразительно; ни одно перо не набросало более очаровательных штрихов. Его изображение "женщины, изливающей миро на ноги Иисуса", не менее восхитительно. Эпизод с учениками, шедшими в Еммаус, наиболее тонкий и оттененный из всех когда-нибудь существовавших на каком бы то ни было языке.

Евангелие от Луки самое литературное из всех Евангелий. Все указывает на ум широкий, кроткий, разумный, умеренный и рассудительный в иррациональном. Его преувеличения, его невероятности, его непоследовательности вытекают из самой природы притчи и составляют ее очаровательность. Матфей округляет несколько угловатые контуры Марка; Лука делает больше: он пишет и выказывает настоящее искусство сочинения. Его книга - прекрасное последовательное повествование, одновременно гебраическое и эллинистическое, присоединяющее волнение драмы к ясности идиллии. Все смеется, все плачет, все поет; повсюду слезы и гимны, это гимн нового народа, осанна малых и униженных, введенных в царство Божие. Дух святого детства, радости и волнения, евангельское чувство в своей примитивной самобытности придают всей легенде окраску несравнимой мягкости. Никто не был меньшим сектантом, чем наш автор. Ни одного упрека по адресу отверженного древнего народа; его отверженность не есть ли уже достаточное наказание само по себе? Это прекраснейшая книга. Удовольствие, которое испытывал автор, писав его, никогда не будет вполне понято.

Историческое значение третьего Евангелия, конечно, меньше значения двух первых. Однако, важное обстоятельство, хорошо подтверждающее, что синоптические Евангелия действительно заключают в себе отклик слов Иисуса, устанавливается при сравнении Евангелия от Луки с Деяниями Апостолов. Оба эти произведения принадлежат перу одного и того же автора. Однако, при сравнении речей Иисуса в Евангелии с речами апостолов в Деяниях устанавливается полное различие: в первом случае очарование и наивное увлечение; во втором (я хочу сказать, в речах апостолов, особенно в последних главах Деяний) некоторого рода риторика, по временам довольно холодная. Откуда произошло это различие? Очевидно, во втором случае Лука сам составлял речи, а в первом руководствовался преданием. Слова Иисуса были написаны до Луки, слова апостолов не были написаны. Между прочим, можно вывести важное заключение из рассказа о Тайной Вечере в первом послании св. Павла к коринфянам. Это самый древний из написанных евангельских текстов (первое послание к Коринфянам в 57 году); и этот рассказ сходен с рассказом, помещенным у Луки. Так что Евангелие от Луки может иметь основную ценность и помимо Марка и Матфея.

Лука представляет последнюю степень обдуманной редакции, до которой могло достигнуть евангельское предание. После него уже нет больше апокрифических Евангелий, составленных только путем простого увеличения многословия и предположений a priori, без помощи новых документов. Однако, далее мы увидим, что евангельские тексты Марка, Луки и псевдо-Матфея оказались недостаточными для удовлетворения потребностей набожных христиан, как появилось новое Евангелие, имевшее претензии превзойти остальные; и в особенности нам придется выяснить, почему ни одному из евангельских текстов не удалось вытеснить другие тексты и как христианская церковь своей добросовестностью дала повод к сильным возражениям, вытекающим из различия Евангелий.

Чудовищность "лысого Нерона" возрастала в ужасающей прогрессии. Он дошел до бешенства мрачного, обдуманного. До сих пор были интервалы между ужасами; теперь начался непрерывный припадок бешенства. Злость с примесью лихорадочного гнева, по-видимому, продукта римского климата, страх показаться смешным, благодаря своему военному ничтожеству и ложным триумфам, которыми он себя награждал, наполняли его непримиримой ненавистью ко всякому честному человеку. Словно вампир вонзился в труп умирающего человечества; была объявлена открытая война всякой добродетели. Писать биографию великого человека считалось преступлением. Казалось, хотели уничтожить человеческий ум и отнять у совести ее голос. Все знаменитое трепетало; мир наполнялся убийствами и ссылками. Надо отдать справедливость нашей несчастной породе, она прошла через это испытание не погнувшись. Философия проявляла себя, более чем когда-либо, в борьбе с мучениями: были героические жены, преданные мужья, постоянные зятья, верные рабы. Семьи Трасея и Barea Soranus были всегда в первых рядах добродетельной оппозиции. Гельвидий Приск (сын), Арулен Рустик, Юний Маврикий, Сенецион, Помпония Гратилла, Фанния, целое общество великих и твердых душ безнадежно сопротивлялось. Эпиктет ежедневно повторял им своим серьезным тоном: "Переноси и воздерживайся. Страдание, ты не убедишь меня, что ты несчастие. Anytus и Melitus могут меня убить, но не могут мне повредить.