Евгений Шварц. Хроника жизни
Шрифт:
Пошел по дороге к почте, не торопясь, глубоко вдыхая терпкий дар моря и сосен. Прикрыл глаза.
Бессмысленная радость бытия. Иду по улице с поднятой головою. И щурясь, вижу и не вижу я Толпу, дома и сквер с кустами и травою. Я вынужден поверить, что умру. И я спокойно и достойно представляю, Как нагло входит смерть в мою нору, Как сиротеет стол, как я без жалоб погибаю. Нет. Весь я не умру. Лечу, лечу… Меня тревожит солнце в три обхвата И тень оранжевая. Нет, здесь быть я не хочу! Домой хочу. Туда, где я страдал когда-то, И через мир чужой врываюсь В знакомый лес с березами, дубами И отдохнув, я пью ожившими губами Божественную радость бытия.Правы стихи. Надо вернуться в детство. В леса, где начинались первые сознательные годы. В том, какой он сейчас, есть многое и оттуда.
Вот и почта. Опять народ. Не так уж много, всего три человека, но не хотелось задерживаться. Пристроился сзади.
Вошла высокая черноволосая женщина с девочкой лет четырех. Встала за ним. Девочка со скуки стала считать цветочки и листики на первомайском плакате. Их оказалось пять и семь.
— А ты можешь сложить пять и семь? — спросила девочка у Шварца.
— Я не знаю, сколько будет пять и семь, а ты?
— А я знаю — двенадцать!
— Это ерунда, — сказала мать на его удивление. — Однажды моя младшая говорит: у нас, мол, сто горчичников, и когда они кончатся, мы заберем сто пакетиков и будем ими играть. А Лиза говорит, что в каждом пакетике по пять горчичников, значит пакетиков будет только двадцать…
— Ваши дети так часто болеют? — ужаснулся Шварц, не обратив внимание на достижения вундеркинда.
— Да, младшая часто кашляет…
— Мне жарко, — заявила девочка и стала расстегивать пальто.
— Ну, потерпи немного, Лиза… Скоро мы пойдем…
Он отдал письмо в окошко.
— Авиа заказным, пожалуйста, — сказал он. И к женщине: — У вас много корреспонденции?
— Масса!
— Тогда, если позволите, мы с Лизой погуляем, пока вы оформите свою массу.
Мама обрадовалась и сказала девочке, чтобы она подождала её с дядей на улице.
— Рубль шестьдесят, — сказали в окошке.
— Пожалуйста… — он получил квитанцию, и они вышли из почты.
— Сегодня хотя и тепло, а все-таки лучше пуговку застегнуть, — сказал Шварц, застегивая дрожащими руками верхнюю пуговицу. — А то мама расстроится.
— А зачем маме расстраиваться? — не поняла Лиза.
— Ты можешь простудиться и заболеть…
— Аха, — согласилась она.
И чтобы им не было скучно, он стал рассказывать сказку:
— Вон, видишь, стоит дом?. Это была будка дорожных ремонтников.
— Вижу.
— В нем живет лиса…
— А лиса хорошая?
— Нет, эта лиса нехорошая. Она выходит, когда стемнеет, и нападает на птичек, которые очень широко разевают клювы и не видят, что делается у них под носом. Однажды маленькая птичка, которая живет вон в том маленьком домике, — он показал на ящик с трансформатором, — пошла гулять. И так ей все было интересно, что она не заметила, как к ней подкралась…
— Лиса!
— Да. И схватила птичку за ножку. Но маленькая птичка не растерялась и клюнула лису…
— В нос!
— Слушай, откуда ты все знаешь?
— Я не знаю…
— Так вот, клюнула она лису в нос. Лиса закричала от боли и выпустила птичку. Она взлетела в свой домик. Но ножка у неё болит. Когда ей нужен доктор, она звонит ему по телефону. — Он показал на провода, идущие от трансформаторной будки. — Тогда приходит доктор. Последний раз доктор сказал, что скоро птичке можно будет снова гулять и чтобы в следующий раз она была внимательнее на улице.
— А я живу на Розовой даче, дом двадцать семь, — сказала Лиза. — Расскажи ещё сказку.
— А ещё я расскажу тебе сказку, когда ты с мамой придешь ко мне в гости.
— Спасибо вам, — мама вышла из почты.
— Ну, что вы… Мы с Лизой очень подружились, и я буду рад, если вы придете с нею к нам в гости.
— Но я не могу прийти только с нею, потому что другие обидятся.
— Тогда приходите все вместе.
— Это очень опрометчивое приглашение — у меня их много…
— Все равно приходите, — он отвел их чуть в сторону. — Видите вон тот голубой домик? Вот туда и приходите.
— Спасибо. До свидания.
— До свидания. Лиза, сказка за мной…
— Аха…
Шварц заторопился в магазин и, вернувшись домой, сразу сел за стол. Решительно придвинул «амбарную книгу». Он уже твердо знал, что начинать надо с человеческого детства. Неважно, откуда — с любого эпизода, что всплывет в памяти.
Начал писать: «Все дети не слушаются, как кажется родителям, и плохо едят. Я был «хорошим мальчиком», и все же подобные грехи за мной водились. Когда я отказывался есть кашу, мама говорила: «ешь, а то я улечу». И она шла в соседнюю комнату, вставала на табуретку, между распростертыми руками колыхалась простыня. Это я сейчас понимаю, что она стоит на табуретке, про простыню. А тогда мне казалось, что это крылья, и мама вот-вот улетит. Я пугался, поднимал крик и бросался есть ненавистную кашу…».
Нет, этого писать нельзя. Этот мамин метод заставлять его есть он помнит в её же пересказе. А писать следует только то, что помнишь сам. Что же было самое первое, что застряло в памяти?
Всем детям задают вопрос: «Сколько тебе лет?» И он услышал свой ответ: «Два года». С этого и следует начать.
После обеда Пантелеев решил немного пройтись. Когда он шел мимо голубого домика, увидел на крыльце его хозяина. Лицо в красных пятнах, очки сползли насторону.
— Вот сволочь, идет мимо и не заглядывает…
— Я думал, ты работаешь… Боялся помешать…
— Скажите, пожалуйста! «Помешать»! Ты же знаешь, я обожаю, когда мне мешают. — И он увел Пантелеева в свой «кабинет». Усадил на диван. — Ты знаешь, — сказал он, делая попытку улыбнуться, — а я ведь тебя послушался… попробовал… Хочешь послушать?..
— Ну конечно!..
Шварц взял в руки раскрытую амбарную книгу, перелистнул несколько страниц в начало, поправил очки и начал читать:
«Двор. Кирпичная стена. Солнце. Кто-то задает мне знакомый всем детям вопрос: «Сколько тебе лет?», и я отвечаю: «Два года».