Чтение онлайн

В сущности, речь идет о том, что каждый организм в своем индивидуальном развитии осуществляет собственную генную инженерию в процессе биологической работы в зависимости от условий развития.

Кажущийся смертельным удар по признанию самой возможности наследственного усвоения результатов биологической работы организмов нанесла так называемая центральная догма молекулярной биологии, выдвинутая Ф. Криком в 1958 г. и явившаяся логическим следствием крупнейшего открытия генетики XX века – расшифровки в 1953 г. информационного кода, содержащегося в структурах ДНК.

«Вскоре после понимания наследственной роли ДНК, – пишет по этому поводу Ю. Чайковский, – надолго утвердилась идея, что ДНК является «главной молекулой»: она может служить матрицей как для себя, так и для РНК, а РНК – для себя и для белка, тогда как ни белок, ни иные молекулы не могут служить матрицами ни для себя, ни для нуклеиновых кислот. Это – центральная догма молекулярной биологии… Верна ли она? Если понимать ее узко, как запрет «образной трансляции», т. е. синтеза РНК на белковой матрице, то, в большинстве процессов, да. Но обычно данную «догму» понимают широко – как главенство ДНК в биологии… Легко видеть, что «догма» в широком понимании утвердилась в умах не как обобщение фактов, а как новая формулировка отрицания наследования приобретенных признаков» (Чайковский Ю.В. Активный связный мир. Опыт теории эволюции жизни – М.: Товарищ. научн. изданий КМК, 2008 – 720 с., с. 242–243).

Как всякая догма, центральная догма молекулярной биологии не отражает тенденций к развитию научного знания. И дело здесь не в открытии так называемой обратной транскрипции, т. е. способности некоторых вирусов синтезировать белки на матрицах РНК. За это довольно редкое явление ухватились неоламаркисты, чтобы опорочить ненавистную им центральную догму и обосновать возможность унаследования приобретенных признаков. Но прямое унаследование приобретенных признаков – тоже догма, и развенчание этой догмы путем обоснования барьера между наследственными и соматическими структурами составляет безусловную заслугу Вейсмана перед наукой и научно-эволюционным мировоззрением.

Науке вообще противопоказаны любые догмы, и догма об абсолютной непроницаемости барьера Вейсмана – отнюдь не исключение. Устойчивость и стабильность достигнутых знаний на определенном уровне познания науке необходима, но догматизация достигнутого есть результат сакрализации достигнутого уровня, т. е. результат проникновения религиозного типа мышления в научную сферу. Конечно, и наука не может обойтись без веры, но научная вера, т. е. вера, основанная на знании, зиждется не на догматах, а на перспективах потенциально безграничного усовершенствования человеческого познания и бытия в их последовательной и закономерной эволюции.

Ряд исследователей обращает внимание на ламаркистский характер наследования форм культурной эволюции. «Культурная эволюция, – отмечают, например, Отто и Дороти Солбриг, – отличается от эволюции генетической рядом особенностей. Она носит ламаркистский характер, поскольку приобретенные признаки могут передаваться по наследству. Кроме того, они могут передаваться не только потомкам, но и другим особям. Наконец, культурные признаки могут распространяться в популяции гораздо быстрее, чем генетические признаки» (Солбриг О., Солбриг Д. Популяционная биология и эволюция – М.: Мир, 1982 – 488 с., с. 273).

Идея горизонтального переноса генов от клетки клетке, ставшая популярной в результате изучения обменов генетическим материалом между бактериями, их переноса вирусами и на основе успехов генной инженерии, неожиданно была использована для обоснования сценария эволюции, предусматривающего принципиальную проницаемость барьера Вейсмана Э. Стеель в книге «Соматический отбор и адаптивная эволюция», опубликованной в 1980 г. в США, предложил оригинальный, хотя и лишь гипотетический механизм передачи информации от соматических клеток к зародышевым.

Стеель указывает на то, что науке неизвестны причины, по которым в многоклеточных организмах не может осуществляться перенос генетической информации как от соматических клеток к соматическим, так и от соматических к зародышевым.

При этом Стеель, пытаясь обосновать на современном научном материале ламарковский механизм унаследования приобретенных признаков и дарвиновский механизм пангенеза, не отказывается от мутационизма и геноцентризма. Он полагает, что полезные мутации, возникающие в соматических клетках, позволяют этим клеткам обрести селективные преимущества в борьбе за ресурсы организма, вытеснить другие, менее конкурентоспособные клетки и распространиться внутри организма.

Выдвигая концепцию соматического отбора, Стеель воспроизводит идеи Вильгельма Ру и Августа Вейсмана о существовании не только межорганизменного, но и внутриорганизменного отбора.

«Еще в 1881 г., – напоминает, комментируя работу Стееля английский зоолог П. Кейлоу, – Вильгельм Ру в книге «Борьба частей в организме» также высказал предположение, что в организме, возможно, происходит борьба (а следовательно, отбор) между тканями и органами за ограниченные ресурсы, получаемые с пищей, и что она может оказаться важной силой в эволюции. По иронии судьбы, Вейсман также признавал возможность внутриорганизменного отбора, считая, что он может играть важную роль в морфогенетической пластичности, но затем отбросил его как несущественный элемент эволюции» (Кейлоу П. Принципы эволюции – М.: Мир, 1986 – 128 с., с. 40).

П. Кейлоу оценивает гипотезу Э. Стееля как правдоподобную. Гипотеза внутриорганизменного отбора и межклеточного переноса ДНК действительно может быть оценена как правдоподобная и здравая, хотя и умозрительная. Но ведь и барьер Вейсмана, когда он был сформулирован, являлся не более чем умозрительной и правдоподобной гипотезой.

В предисловии к русскому переводу книги П. Кейлоу известный российский биолог-эволюционист Б. Медников в 1986 г. комментирует гипотезу Стееля следующим образом:

«Кейлоу полагает, что Стеель, допуская перенос генетической информации от соматических клеток родителей к гаметам, вновь обращается к ламаркизму. Однако это скорее возврат к пангенезу Дарвина. Если механизм передачи информации, предложенный Стеелем, будет обнаружен в экспериментах и окажется, что он имеет какое-то значение для эволюции, то это лишний раз подтвердит старую истину о том, что гений, даже ошибаясь, не бывает неправ на все 100 %». (Там же, с. 6).

Признание Б. Медниковым, хотя и с оговорками, самой возможности экспериментального обоснования нового пангенеза, свидетельствует о существенном изменении взглядов самого Медникова. Будучи эффективным защитником основ дарвиновского эволюционного учения от нападок антидарвинистов, этот талантливый российский биолог в 60-е годы прочно стоял на позициях СТЭ и рассматривал дарвиновскую теорию пангенеза как уступку ламаркизму, не имеющую ничего общего с действительностью.

В 80-е годы XX века акценты в подходе Медникова сместились и в трактовке ламаркизма. В 60-е годы Б.Медников всеми возможными способами, и очень убедительно, доказывал несостоятельность учения Ламарка о наследовании приобретённых признаков как факторе эволюции. В 1986 году он уже косвенно признаёт саму возможность пангенеза как механизма или своего рода «технического» обоснования канала, по которому может происходить влияние приобретённых признаков на наследственные.

«Суть учения Ламарка, – утверждает Медников, – не в наследовании приобретённых признаков (ибо если признак не приобретён, то нечего и наследовать), а в постулировании изначально адаптивной, приспособительной изменчивости. Это и только это отличает ламаркизм от дарвинизма. Ведь все признаки, вновь появляющиеся у потомков, возникают в результате изменения генов в предшественниках гамет родителей. Чем это не наследование приобретённых признаков?» (Там же, с.5).