Чтение онлайн

Хазарский каганат осуществил если не самый первый, то все же один из самых ранних организованно-государственных замыслов на территории современной России, и притом замысел, нигде не выходящий за ее будущие пределы.

Уже в нем явственно звучит один из лейтмотивов евразийской истории, восточнославянский этнический субстрат вовлекается здесь в государственное сожительство с кочевыми народностями туранского и отчасти семитического происхождения — покуда еще только в первом наброске государственных границ будущих евразийских царств: от Карпат до Тьмутаракани.

Но в ход иудео-хазарской истории еще раз вмешался тот таинственный рок, который начиная с 70 года по Р.Х. неизменно сокрушал всякие попытки еврейства обосноваться в пределах некоего земного царства, вновь и вновь уничтожал воздвигнутые государственные здания и гнал еврейство обратно в рамки чисто духовного религиозного consensus’a, не отвлекаемого в сторону заботами о мирском властодержательстве. И Хазарское царство как политическая сила погибло насильственной смертью: оно пало под ударами воинствующего язычества в лице новой силы, рвавшейся по встречным путям на просторы евразийских степей. Этой силой было Новгородско-Киевское княжество во главе с неутомимым и грозным воином Святославом Игоревичем, этим последним и «сознательнейшим» язычником поры раннего христианства, какой известен истории вне пределов греко-римского мира. В далекой глуши степей, в глубокой тайне от современников и потомства произошла, по-видимому, одна из самых кровопролитных сеч в бурной истории евразийского мира; о ней глухо и отрывочно сообщает Несторова летопись под 965 годом. Судьба решила великий спор в пользу славянства; но Хазарское царство не было уничтожено, а только лишилось своего былого политического могущества.

Замечательно, однако же, что интерес иудейства к русскому славянству как к объекту религиозной проповеди не минул и после политического столкновения. Знаменитый эпизод с посылкой евреями послов к кн. Владимиру на единственный в своем роде конкурс религий все еще не понят и не истолкован во всем своем значении. Мы все помним летописный рассказ:

«Се слышавше Жидове Хозарьсти придоша рекуще: «слышахом, яко приходиша Болгаре и хрестеяне, учаша тя кождо вере своей; хрестеяне бо веруют, его же мы распяхом, а мы веруем единому Богу Аврамову, Исакову, Яковлю». И рече Володимер: «что есть закон ваш?» Они же реша: «свинины не ясти, ни заячины, субботу хранити». Он же рече: «то где есть земля ваша?» Они же реша: «в Ерусалиме». Он же рече: «то тамо ли есте?» Они же реша: «разгневаля Бог на отци наши, и расточи ны по странам грех ради наших, и предана бысть земля наша хрестеяном». Он же рече: «то како вы инех учите, а сами отвержении от Бога и расточении? аще бы Бог любил вас и закон ваш, то не бысте расточении по чужим землям; егда нам тоже мыслите приятии?»

Еврейская периферия доныне видит в словах кн. Владимира чуть ли не первоначальную идеологию русского антисемитизма. На самом деле в этих словах едва ли содержит неприязненная критика иудаизма. Ритуальная практика еврейства не показалась кн. Владимиру чрезмерно обременительной, не в пример мусульманству с его «сухим законом». Рецепция иудаизма не казалась ему также слишком резким разрывом с традицией отцов: в этом смысле наименее приемлемой верой для него было немецкое латинство. Отрицание еврейства у Владимира вызвано соображениями чисто мирского, политического характера, смешанными со смутным, еще по-язычески суеверным страхом перед необычайностью земных судеб Израиля, поразившей его, конечно, еще до непосредственной встречи с еврейством в лице послов. Но, может быть, под понятным нежеланием связывать будущее Руси с трагической судьбой векового исторического неудачника скрывается еще нечто другое. В лице св. Владимира мы впервые на русской почве встречаем сознание значительности и поучительности судеб еврейства в этом мире и вместе с тем смутное предчувствие, на конкретном примере от противного, иноприродности путей России к ее чаемому мессианскому призванию. Историческому назначению России суждено было осуществиться в своеобразном сопряжении религиозного пафоса аскетической скудости и самоуничтожения с упорной волей и оригинальным вкусом к обширному государственному строительству как высшей форме утверждения и приятия земной реальности в целом. Иудейство всегда шло (и притом в глубочайшем смысле добровольно) от одной национально-государственной катастрофы к другой, никогда не завязывая порванной нити, а начиная всякий раз новую и как бы отталкиваясь от соблазнов землеустроения и властодержательства. Россия неизменно воскресает с новыми силами и в новом образе после таких катастроф, усваивая наследие разрушителей и обращая его на новые цели. Не здесь ли, в этой глубочайшей разнице путей и в неясно предвосхищаемом единстве целей и назначений таятся корни русско-еврейской проблемы, даже поскольку она ставится в чисто мирском, культурно-историческом аспекте?

Долговременному плену и русских, и еврейских историков у подражательного, шаблонного западничества мы обязаны тем, что историография русско-еврейских отношений все еще не вылилась в связный, непрерывный рассказ. Только оторванные эпизоды, отдаленные друг от друга вековыми промежутками, свидетельствуют об «избирательно-сродственной» тяге евреев на евразийский Восток. Почти одновременно с основанием крупного культурно-политического центра на крайнем юго-западе европейского мира, в рамках и в сотрудничестве с Кордовским халифатом, происходит другое расселение, затрагивающее юго-запад евразийских равнин (еще до того, как он стал русским). Расселение это опирается как на исходный пункт на Крымский полуостров, этот замечательный морской привесок «континента-океана», извечный плавильный котел народов и немаловажный перкуссионный центр переселений-взрывов. Кипучая торговая деятельность еврейских общин Каффы и Херсонеса, от которых остался немой, но красноречивый памятник — некрополь Чуфут-Кале, — не раз соприкасалась на побережье «Русского моря» с военно-стяжательской предприимчивостью варяго-славянских вольниц и с широким хозяйственным оборотом приднепровских князей. Что еврейская «черта оседлости» заходила довольно далеко на север уже при первых христианских князьях-рюриковичах, об этом свидетельствует весьма вероятное еврейское происхождение Никиты Затворника и новгородского епископа Луки Жидяты, первого русского писателя и проповедника. Проникновение евреев на Русь продолжалось и позже: так, есть известие о том, что среди ближних слуг и дружинников вел. кн. Андрея Юрьевича (Боголюбского), составивших против него заговор и умертвивших его в 1175 г. (первый дворцовый переворот на Руси революционного характера), находился и еврей по имени Ефрем Моисич. (Напоминание об этом факте может послужить — или уже послужило — лишним доводом для поддержания антиеврейской аргументации в известных кругах; но — из песни слова не выкинешь.)

Золотоордынский период евразийской истории был также весьма небезразличен для судеб еврейства. При всей известной религиозной терпимости монгольских ханов (по крайней мере, до принятия ими мусульманства), в разных частях их необъятных владений (в южнорусской степи, в Крыму, на Кавказе, в Средней Азии и, по-видимому, на Руси в тогдашнем смысле) не редкость было встретить еврейские общины. О них неоднократно упоминает Рубруквис в описании своего путешествия в ханскую ставку. К сожалению, эта глава истории евреев в России почти совсем не освещена наукой.

Упадок Золотой Орды и переход политической гегемонии над евразийским миром к Москве совпадают с новой широко задуманной попыткой некоторых еврейских групп развернуть прозелитическую деятельность в пределах Московской Руси. Крымский еврей Схария заносит с собою на Москву зерна нового учения, пытающегося сблизить ветхо— и новозаветное направление асийской религиозной традиции. В Новгороде Великом объявляется «ересь жидовствующих», в которой еврейское влияние проявляется не только посредством личного участия (количество еврейских полемистов, судя по числу имен, сохранившихся в истории, было, по-видимому, невелико), сколько в неожиданно обнаружившемся созвучии ветхозаветных начал каким-то сектантски-хлыстовским и утопистским элементам русской стихии, здесь впервые встретившимся с еврейским пафосом мессианского избранничества.

Ответные отклики «ересь жидовствующих» вызвала не только среди простонародья, но и в среде крупной думной и приказной бюрократии, при великокняжеском дворе и даже среди духовенства. Благосклонный нейтралитет по отношению к движению занимал сам вел. князь Иван Васильевич. Оно все разрасталось, вовлекая в свою орбиту крупные государственные вопросы (например, вопрос о престолонаследии).

Ересь вызвала в недрах православия ответное движение, некоторыми чертами на сто лет предварившее европейское явление контрреформации. Пресловутое «бродильное начало» в иудаизме вполне оправдало себя: в диспутах с еретиками впервые получает полемический закал богословская мысль русского православия. Для борьбы мобилизуются все его наличные культурные силы, возникает полемическая литература, производится пересмотр положительного содержания религиозной традиции (Библии, Житий Святых). Но приходится отдать справедливость православию в целом: «каленое железо» не фигурировало в числе средств борьбы с ересью. Были уклоны и соблазны, и даже на огромном расстоянии, понаслышке из десятых уст, действовала грозная повесть об Инквизиции (эпоха «ереси жидовствующих» знаменательно совпадает с гибелью мусульманско-еврейского месторазвития на Пиренейском полуострове). Кое-кто грезил и тогда о праведном насилии, о мече карающем и очищающем. Но против почитателей Фердинанда Католика зазвучал предостерегающий голос «заволжских старцев» с знаменитым пустынником Нилом Сорским во главе. По парадоксу истории на полемике вокруг жидовствующих на Руси впервые идеологически оформляется отталкивание от догматики и практики католичества; этим упраздняется то опасное наследие, которое таило в себе «пораженческое» поведение московско-русской делегации на Флорентийском соборе 1439 г., этом своеобразном церковном прообразе германо-большевистского действа в Брест-Литовске.

Шестнадцатый век знаменует массовое устремление евреев на места, на целые века сделавшиеся «месторазвитием» восточноеврейского народа. Движение надолго задерживается на крайних западных пределах древней Хазарии. Здесь еврейская масса впервые соприкасается с западнорусской стихией, переживающей смутную эпоху польского анарховладычества. Общеизвестна печальная роль, которую сыграло малорусское и галицийское еврейство как орудие эксплуатации крестьянства польскими магнатами — колонизаторами и латинизаторами. Она едва ли чем-нибудь может быть оправдана, и еврейство за нее жестоко поплатилось ужасами хмельнищины. Едва ли не ужаснее сказалась рука карающей Немезиды в тяжком духовном и нравственном наследии многих поколений еврейских «факторов» и посредников, этих, в известном смысле, еще более жалких жертв тяжелогнетущего ясновельможного самодурства, чем кабальная крестьянская масса, исповедовавшая «хлопскую веру». Но, с другой стороны, есть основания думать, что и в ответной борьбе западнорусского крестьянства против насилий шляхты еврейство сыграло известную роль. Еще ждет своего исследователя история еврейских отношений с казачеством; отношения эти отнюдь не ограничивались услугами маркитантского характера, бессмертное олицетворение которых мы имеем в лице гоголевского Янкеля, (Последний, кстати, является первым крупным опытом художественного освоения еврейства русской литературой и внедрения его как составной части в русский географический и культурный ландшафт.)

Вопреки распространенному мнению, уже в XVII (и даже XVI) веке проявляется после долгого перерыва тяга евреев в Великороссию, несмотря на резко отрицательное отношение московского правительства. Так, именно в середине XVII века укоренился в России род Шафировых. Знаменитому вице-канцлеру Петра Великого его еврейское происхождение часто припоминалось в ссорах «птенцов гнезда Петра» из-за власти и влияния. Совершенно равнодушен к этой особенности биографии Шафирова был сам Петр с его умением практически использовать людей различнейшего звания для государственной работы. Великому царю не пришлось раскаиваться: общеизвестен факт спасений Петра из прусской ловушки, расставленной румынским вероломством, благодаря дипломатическому искусству Шафирова.

Ярким примером непреодолимой тяги в Россию у евреев является в несколько более позднюю эпоху судьба известного героя дела «о совращении» в 1738 г. — Боруха Лейбова. В нем как бы оживает дух Схарии Новгородского; его влечение к России (из которой он несколько раз был изгоняем) явно доходит до маниакальной idee fixe, за которую он поплатился трагической гибелью.

Волна массовых еврейских переселений остановилась на пороге пустынных и бесхозяйственных пространств нынешнего юга России. Как и малорусское крестьянство, восточное еврейство переходит этот порог только после первого раздела Польши, от которой русская государственность впервые унаследовала территорию с большим еврейским населением. Еврейские публицисты и историки, кажется, ни разу не помянули добром первого крупного факта в истории отношений русской государственности со своими еврейскими подданными: мы имеем в виду расширение границ еврейской «черты оседлости» на обширные пространства Новороссии (кажется, первый пример этого рода в истории христианских государств). В это самое время во многих микроскопических государствах просвещенной и философической Германии евреи при въезде в города еще платили за себя «скотскую пошлину». Вообще, история евреев при Екатерине II производит как бы experimentum crucis над позднейшими предрассудками западничествующих еврейских деятелей и историков, фанатиков рационализма и уравнительства. Например, льготы еврейскому населению Риги давались екатерининским правительством втихомолку от просвещенного остзейского бюргерства.