Чтение онлайн

Какие же политически заявленные задачи решаются созданием Общего рынка европейских стран? Одни лишь задачи организации единого рынка товарно-денежного обмена, участники которого имеют договорные преимущества в доступе своих товаров на внутренние рынки других стран участниц ЕЭС. То есть, главным движителем интеграционного сближения является стремление защититься от мировой рыночной конкуренции товаропроизводителей.

Однако к 2000 году предполагается отменить таможенное налогообложение между входящими в ЕЭС странами, после чего возможности дальнейшего развития Евросоюза на прежней основе будут практически исчерпаны. Что будет после этого, остаётся в тумане. Перспективы скучны, не будоражат воображения даже фантастов писателей и кинорежиссёров Голливуда, которые не проявляют к этой теме никакого любопытства, как бы подразумевая, что ХХI век – не век Европы.

Причина, но одновременно и основная проблема европейской интеграции в том, что продвигают её главным образом интересы наиболее прибыльной организации коммерческого сбыта товаров, то есть уступки требованиям выразителей коммерческого интереса к внутренней и внешней политике каждой страны. Растущая зависимость политики от требований выразителей коммерческого интереса привела к постепенному утверждению в Европе приоритетов либерализма и абсолютных прав человека за счёт ослабления роли национального общественного сознания и национального государства. Под давлением коммерческого политического интереса европейские государства не в состоянии далее продолжать развивать общественно-государственную власть, как власть национальную, и выдавливаются к роли автономных республиканских правительств под имперским руководством бюрократов Брюсселя.

Факты говорят сами за себя. Повсеместно в Европе наблюдается падение авторитета государств, наций и в то же время набирает политическую силу рост этнического самосознания, как отвергающего власть государства, но признающего власть бюрократов Брюсселя. Отражением этого явления стало происходившее недавно шумное обсуждение идеи новой объединенной Европы не как объединения государств, а как объединения испытывающих экономическое тяготение друг к другу хозяйственных регионов.

Внешне происходящее мало чем отличается от того, что Европа переживала накануне Первой Мировой войны. Уже тогда выразители коммерческого политического интереса и его идеологической опоры, враждебного всякой самостоятельной государственной власти либерализма, сделали заявку на уничтожение европейских государств и создание имперского чиновно-полицейского сверхгосударства – Европейских Соединённых Штатов. Исторический опыт доказал, что осуществить этот проект тогда оказалось невозможным, так как произошло прямо противоположное. Родившееся в России коммунистическое народно-патриотическое движение и последовавшие за целым рядом буржуазных революций Национальные революции повернули Европу к повсеместному становлению и укреплению государственной власти, которая совершила ускоренный подъём индустриальных производительных сил в нескольких державах континента. Этот поворот сопровождался изничтожением в Центральной и отчасти в Западной Европе влияния евреев, как главных носителей и сторонников идеи Европейских Соединённых Штатов, главных организаторов европейских коммерческих и банковско-коммерческих связей, и данная либеральная идея была забыта.

Удастся ли добиться успеха на стыке второго и третьего тысячелетия сторонникам новой волны европейской объединительной политики? Разобраться в этом очень важно. А чтобы разобраться, надо задаться вспомогательным вопросом. Есть ли общее между тем, что было в Европе в начале двадцатого столетия, когда зародилась идея создания Европейских Соединённых Штатов, и тем, что имеет место сейчас, на исходе этого столетия? Общее есть, и связано с кризисом европейских производственных отношений. Однако нынешний кризис существенным образом отличается от того кризиса, что был в начале ХХ века.

В начале ХХ века в Европе возможным было говорить только о трёх собственно буржуазно-капиталистических нациях, которые, в более или менее явном виде, пережили в своей истории буржуазные революции и становление национального общественного сознания городских собственников. А именно о голландской, английской и французской нации. То есть, только они представляли собой национально организованные буржуазно-гражданские общества, подчинившие интересы частной собственности национальным общественным отношениям, национализировавшие государственные и политические отношения в своих странах и во множестве своих колоний по всему миру.

В остальных европейских государствах господствовали народно-феодальные отношения, содержание которых в той или иной мере определяли наследственные сословно-кастовые привилегии и преобладание государственной феодально-бюрократической собственности абсолютистских монархий. Австро-венгерская, Германская или, вернее сказать, Прусская и Российская империи осуществляли управление многими подвластными европейскими народами в имперском качестве только вследствие того обстоятельства, что в них главным собственником была государственная власть, олицетворяемая основным государственным собственником – императором и его семьёй.

Различие между Прусской, Австро-венгерской империями, с одной стороны, и Российской империей, с другой стороны, было лишь в одном, однако чрезвычайно важном для европейской истории ХХ века обстоятельстве. А именно в следующем. Ещё в 1848 году империи и государства Центральной Европы, а так же северные государства Италии до основания встряхнулись буржуазно-демократическими революциями. С трудом подавленные контрреволюциями, буржуазные революции произвели потрясение основ сугубо феодальных отношений в Австрийской империи и в германских государствах, в которых народно-феодальные государственные отношения заменялись государственными отношениями народного феодально-бюрократического капитализма. Такие же изменения происходили и в Италии после её объединения под королевской властью Савойской династии. Суть народного феодально-бюрократического капитализма была в том, что феодально-бюрократическая власть, в результате существенного изменения целей и задач государственной политики подверглась основательной перестройке. Феодально-бюрократическая власть усиливала централизацию управления через ограничение прав местных феодальных землевладельцев и укрепляла свои права на всю собственность в своей стране. И одновременно она создавала условия для быстрого становления промышленного капитализма, для индустриализации, для развития буржуазно-капиталистических производительных сил, но под своим жёстким надзором и управлением.

Коммерческий буржуазно-городской интерес, интерес космополитический, боровшийся за ослабление государственной власти, был загнан в переживших буржуазную революцию 1848 года государствах в подчинённое положение. Он был поставлен под безусловный контроль народной феодально-бюрократической государственной власти, подчинён задаче ускоренного развития промышленного капитализма, создания государственной властью мощных промышленно-производительных сил империй. В России же подобное изменение основ феодальных государственных отношений произошло на семь десятилетий позже, только после подавления большевиками буржуазной революции 1917 года. Большевики осуществили антибуржуазную контрреволюцию и в то же время великую социальную, социалистическую революцию, повернули страну на путь становления народного социал-феодального государственного капитализма и ускоренной индустриализации, как единственного условия сохранения Российской империи в новых исторических обстоятельствах.

Таким образом, со второй половины девятнадцатого столетия в центрально-европейских государствах и в Италии, в которых сохранялись и даже значительно укрепились традиционно влиятельные пережитки феодально-бюрократического централизма управления, производительные силы, промышленное капиталистическое развитие так или иначе поощрялось и направлялось интересами верховной дворянской власти. Государственная дворянская бюрократия в этих государствах всячески поддерживала становление крупных индустриальных капиталов в своих собственных политических целях, мало считаясь с рыночными законами спроса и предложения, со спекулятивно-посредническими интересами коммерсантов и их политическими требованиями к либерализации политических отношений и к ослаблению надзора государственной власти над рыночным товарно-денежным обменом.

Государственный промышленный капитализм, направляемый феодально-бюрократической системой власти в условиях господства не политических народных общественных отношений, оказывался очень действенным для быстрого индустриального развития только при массовом раскрестьянивании, за счёт массовой пролетаризации вытесняемых с земли крестьян. Такой капитализм был экстенсивным, потребляющим большие ресурсы, развивался за счёт очень низкой оплаты труда малоквалифицированных наёмных рабочих и служащих. Нещадная эксплуатация пролетариата поддерживалась государственной властью ради ускоренной индустриализации и была следствием того обстоятельства, что массовое политическое сознание и городское общественное самоуправление, даже при наличии подконтрольных бюрократической власти парламентов, оказывались страшно слабыми, неразвитыми. Однако коренное переустройство основ экономической жизни в Прусской германской империи, в Австро-венгерской империи и в Савойской итальянской империи становилось возможным постольку, поскольку сильной централизованной государственной властью повышался общий уровень образования и культуры населения, воспитывалась и школилась высокая организованность наёмной рабочей силы. Феодально-бюрократическая государственная власть невольно способствовала росту грамотности наёмных рабочих и служащих, а как следствие, появлению их собственных политических партий с большим числом членов и активистов. Эти партии стали постепенно преобразовывать разрозненный пролетариат в поворачивающийся к политической борьбе за отстаивание своих собственных интересов многочисленный рабочий класс.

По мере ускоренного наращивания индустриального производства в условиях ограниченных феодально-бюрократической властью рыночных свобод для товарно-денежного обмена вызревали кризисы индустриального перепроизводства, а с ними и настоятельная потребность прорыва к новым рынкам сбыта товарной продукции. Прорыв к новым рынкам сбыта можно было осуществлять двумя путями. Во-первых, традиционной военной или дипломатической колониальной экспансией, что неизбежно должно было привести к крупной общеевропейской войне за перераспределение колоний, поскольку они по всему миру были уже захвачены и поделены первыми буржуазно-капиталистическими державами, то есть Голландией, Великобританией и Францией. К такой войне готовились, но никто не решался на неё полтора десятилетия. Во-вторых, интеграционным сближением одних европейских государств с другими и юридическим закреплением прав свободной конкуренции любых товаропроизводителей в странах, которые создавали бы единое рыночное пространство. Этот второй путь предлагали коммерсанты и либералы, и по нему нельзя было продвигаться без подчинения государственной власти либеральным политическим силам и влиянию владельцев крупных банковских и торгово-посреднических коммерческих капиталов. Однако по нему готовы были двигаться только три буржуазно-капиталистические державы Европы, в которых господствовали интересы семейной и частной собственности, а потому было сильным воздействие на настроения правящих кругов со стороны выразителей коммерческого интереса и носителей идей либерализма. В этих буржуазно-капиталистических державах, которые захватили и подмяли под себя мировую морскую торговлю в интересах владельцев крупных коммерческих капиталов, скопились огромные частные состояния, возникли олигархические центры власти с мировыми интересами и представления о мировом правительстве. Собственники огромных денежных капиталов через денежные займы феодальным странам приобретали средства жёсткого политического давления на отставшие в капиталистическом развитии государства, настойчиво требуя уничтожения политических ограничений для своих операций. Это порождало сильнейшие противоречия в европейских межгосударственных отношениях, потому что было очевидно выгодным одним и решительно невыгодным другим.