Чтение онлайн

Философия во многом определила книжную культуру Запада. В античности тиражировать книги было нетрудно: достаточно было посадить рядом сто грамотных рабов, и под диктовку они писали сто экземпляров. В средние века книга писалась для употребления в монастыре, светской корпорации, объединенной вокруг своего церковного здания, а позднее в университетской корпорации. Тогда каждая книга была уникальна, как уникально любое монастырское и вообще церковное имущество. Тираж такой книге был не нужен, но нужны были философские традиции вдумчивого чтения, обсуждения, комментирования.

Первый кризис эта система испытала в эпоху Возрождения. Новая культура передвижения по миру потребовала карманных книг, библиотеку стало возможно возить с собой. Значит, книга перестала быть принадлежностью корпорации, неотделимой от традиций ее бытия, а становится предметом индивидуального пользования. Навстречу легконогим итальянцам идут германцы, изобретшие книгопечатание: хотя первые печатные книги мало чем отличались от рукописных по размерам и оформлению, само тиражирование книг означало, что книга может появиться где угодно, что создание книги уже не ремесленное, а интеллектуальное действие, импровизация, а не наследование готовым традициям чтения. Уже здесь появляется такая особенность новой философии, как понимание мышления не только как системы созерцания, но и как системы действенных импровизаций.

Первым признаком возникновения новой философии стало расширение круга авторитетных книг. Для деятелей Ренессанса Марсилио Фичино или Пико делла Мирандола Платон или древнеегипетская мудрость были не менее авторитетны, чем библейская. Появляется понятие «первоначальное богословие» – простых утверждений о Боге, которые объединяют все религии и оказываются первой общей мудростью человечества. Учение о первоначальном богословии позволяло примирить противоречия между авторитетными книгами, заявив, что любая книга важна как самостоятельное толкование этого первичного богословия, и преимущество Библии – только в том, что она оказывается не только предметом, но и инструментом толкования.

Точно так же Ренессанс понял и античное литературное наследие: оно было важно и как инструмент, позволяющий оценить неурядицы современной политики, и как предмет, вокруг которого можно выстроить другие предметы, в амбициозном проекте сделать современность величественной. Как и в идее первоначального богословия, так и в идее восстановления классической литературы прежнее средневековое соответствие всех вещей, когда любая вещь может оказаться знамением исторических событий, корни которых в библейском назывании вещей, оказывается заменено непреодолимым различением подлинного и неподлинного. Подлинное – это древнее, так как оно переживает собственный опыт как существенный, тогда как домыслы, догадки, сопоставления чаще затемняют дело, чем проясняют его.

В старой средневековой философии понятие о языке было только как о физиологической способности, так же отличающейся у разных народов, как особенности телесной пластики или кулинарные привычки. Ведь все вещи в мире указывали друг на друга, как часть библейского мира, оказавшаяся прямо здесь, и в этом смысле и создавали язык для понимания Библии, а через Библию – происходящего вокруг. Как только появляется современность, появляется и язык, то есть способность произвести смысл прямо здесь и сейчас, из подручных материалов, не привлекая все вещи, которые копились предшествующие века.

Слово «современность» (modernitas и его производные в разных европейских языках) появляется сначала просто как указание на авторов того времени в противоположность античным. Но если говорить совсем просто, современность – это время, когда факт имеет свою структуру, независимо от того, какое положение он занял в отношении библейской истории или мировой истории. Современность – это необходимость принять факты как таковые, не видя в них лишь знаки того, что повторяется или что закономерно наступило, в том числе принять факты как нечто совершенно уникальное и неожиданное. Даже если приверженцы «первоначального богословия» истолковывали древние тексты как символические, все равно они подражали этим текстам как совершенным, воспроизводя их, подражая им, подражая древним богословам так же, как древним ораторам. Именно поэтому ренессансная мистика полюбила поэзию: ведь поэзию в средние века привыкли толковать иносказательно, а теперь иносказания можно было превратить в доказательство сродства этих поэтических текстов с богословскими текстами, и использовать и те, и другие для совершенного истолкования отдельных фактов.

Конечно, тогдашние философы вполне понимали, что любой текст создается в определенное время и в определенном месте. Но само это время и место было лишь рамкой для факта, который нужно было толковать во всей его убедительности, чтобы и современная история стала убедительной. Этот проект был вполне эффектен, пока все искусства были объединены в каком-то едином зрелище. Но уже для Леонардо да Винчи языки разных искусств становятся непереводимыми. В его «Споре между поэтом, живописцем и скульптором» ни один из участников не может сказать все и сразу: живописец может показать вещь целиком, но не в движении, а поэт может показать вещь в движении, но его описание идет от одной детали к другой и никогда не схватывает целого. Преимущество живописи оказывается в том, что она может представить множество вещей единомоментно, и отсюда уже путь к философии Декарта, понимающей познание как мгновенное схватывание очевидности в качестве наиболее убедительной картины вещей, чему соответствует открытие прямой (геометрической, воздушной) перспективы в живописи и военном деле. Перспектива позволяет уже не столько наблюдать за явлениями, вписывая их в готовый опыт, сколько моделировать в том числе неготовый опыт, опираясь на известные или предполагаемые свойства вещей. А что происходит дальше, этому посвящены уже следующие главы нашей книги.

Жители средневекового города были объединены в цеха и корпорации. Права и обязанности каждого определялись принадлежностью к корпорации: башмачников, оружейников, сукновалов и пр. Не принадлежали к корпорациям только люди, занимавшиеся запретными профессиями: палач или содержатель публичного дома не мог входить в церковь и даже жил обособленно от всех. Остальные ходили в церковь и хранили там знаки своей корпорации. Особенность западного клира – принадлежность не просто к Церкви, но к отдельным орденам, со своими уставами. Можно, было, конечно, совершать служение просто в епархии, на основании общего канонического права, но центрами производства знаний все же становились монастыри, и в некоторых из них располагались первые университеты, потом на средства учредителя и учащихся обзаведшиеся собственными зданиями.

Universitas litterarum, буквально «общность ученых занятий», возникает тоже как корпорация. Слово «университет», просто «общность», подразумевало, что в него могут быть приняты любые люди независимо от происхождения. Итак, начальные свойства университета: 1) университет принимает всех, откуда бы человек ни пришел, лишь бы он отвечал требованиям; 2) университет находится на собственном обеспечении, будучи самостоятельной корпорацией, не завися ни от властей, ни от других корпораций; 3) университет имеет собственные законы, отличающиеся от законов других корпораций, и все в университете должны их соблюдать.

Другое средневековое название университетов, «общее училище» (studium generale), сопоставляло учебу в университете с обучением цеховому ремеслу, скажем, оружейного мастера или ткача; как и цех, университет имел «мастеров» (магистров), давал лицензии, проводил экзамены. Только обучение в университете было «общим», что означало и общедоступность, и изучение общеполезных вещей, таких как юриспруденция и медицина.

Конечно, над любым средневековым цехом стояла судебная власть. Но над европейскими университетами был полномочен только один суд – церковный, суд местного епископа или, при необходимости, суд римского папы. Такое подчинение университетов Церкви позволило им довольно быстро развиваться: если даже в соседних городах местное право могло различаться, то церковное каноническое право было единым для всего Запада, и студент всегда знал, что он будет защищен как клирик.

Парижский университет не позднее 1198 года получил буллу папы Целестина III, приравнявшую всех преподавателей и студентов к клирикам. В 1200 году французский король Филипп II Август признал автономию университета и не применял к его сотрудникам и учащимся светское законодательство. Повод к такому признанию оказался скандальным: после драки в кабаке несколько студентов были убиты полицией при задержании. В ответ университет пригрозил приостановить выдачу дипломов, без которых клирик не мог совершать церковную карьеру. Такой протест не был нужен ни церковным, ни светским властям, так как королевский двор все время пополнялся вышедшими из университета учеными людьми. В 1215 году папа Иннокентий III объявил университетское образование необходимым для важнейших церковных служений, и в Париж со всей Европы хлынули желающие учиться.