Я заблуждался, добрый Джино; яДавно и тяжко заблуждался. ЖалкойИ суетной мне жизнь казалась, век жеНаш мнился мне особенно нелепым…Невыносимой речь моя былаУшам блаженных смертных, если можноИ следует звать человека смертным.Но из благоухающего раяСтал слышен изумленный, возмущенныйСмех племени иного. И ониСказали, что, неловкий неудачник,Неопытный в усладах, неспособныйК веселью, я считаю жребий свойЕдинственный — уделом всех, что всеНесчастны, точно я. И вот средь дымаСигар, хрустения бисквитов, крикаРазносчиков напитков и сластей,Средь движущихся чашек, среди ложекМелькающих блеснул моим глазамНедолговечный свет газеты. ТотчасМне стало ясно общее довольствоИ радость жизни смертного. Я понялСмысл высший и значение земныхВещей, узнал, что путь людей усыпанЦветами, что ничто не досаждаетНам и ничто не огорчает насЗдесь, на земле. Познал я также разумИ добродетель века моего,Его науки и труды, егоВысокую ученость. Я увидел,Как от Марокко до стены Китайской,От Полюса до Нила, от БостонаДо Гоа [201] все державы, королевства,Все герцогства бегут не чуя ногЗа счастьем и уже его схватилиЗа гриву дикую или за кончикХвоста. Все это видя, размышляяИ о себе, и о своей огромнойОшибке давней, устыдился я.Век золотой [202] сейчас прядут, о Джино,Трех парок веретёна. ОбещаютЕго единодушно все газеты —Везде, на разных языках. ЛюбовьВсеобщая, железные дороги,Торговля, пар, холера, тиф прекрасноСоединят различные народыИ климаты; никто не удивится,Когда сосна иль дуб вдруг источатМед иль закружатся под звуки вальса.Так возросла, а в будущем сильнейМощь кубов перегонных возрастет,Реторт, машин, пославших вызов небу,Что внуки Сима, Хама и Яфета [203]Уже сейчас летают так свободноИ будут все свободнее летать.Нет, желудей никто не будет есть,Коль голод не понудит; но оружьеНе будет праздным. И земля с презреньемИ золото и серебро отвергнет,Прельстившись векселями. И, как прежде,Счастливое людское племя будетКровь ближних проливать своих: ЕвропаИ дальний брег Атлантики [204] — приютЦивилизации последний — будетЯвлять собой кровавые поляСражений всякий раз, как роковаяПричина — в виде перца, иль корицы,Иль сахарного тростника, иль вещиЛюбой другой, стать золотом способной,Устроит столкновенье мирных толп.И при любом общественном устройствеВсегда пребудут истинная ценностьИ добродетель, вера, справедливостьОбщественным удачам чужды, вечноПосрамлены, побеждены пребудут —Уж такова природа их: всегдаНа заднем плане прятаться. А наглость,Посредственность, мошенничество будутГосподствовать, всплывая на поверхность.Могущество и власть (сосредоточитьИли рассеять их) — всегда во злоВладеющий распорядится ими,Любое дав тому названье. ЭтотЗакон первейший выведен природойИ роком на алмазе, и егоСвоими молниями не сотрутНи Вольта, ни Британия с ееМашинами, ни Дэви [205] , ни наш век,Струящий Ганг из новых манифестов.Вовеки добрым людям будет плохо,А негодяям — хорошо; и будетМир ополчаться против благородныхЛюдей; вовеки клевета и завистьТиранить будут истинную честь.И будет сильный слабыми питаться,Голодный нищий будет у богатыхСлугою и работником; в любойОбщественной формации, везде —Где полюс иль экватор — вечно будетТак до поры, пока земли приютаИ света солнца люди не лишатся.И зарождающийся золотойВек должен на себе нести печатьВеков прошедших, потому что сотниНачал враждебных, несогласий прячетСама природа общества людского,И примирить их было не даноНи мощи человека, ни уму,С тех пор как славный род наш появилсяНа свет; и будут перед ними так жеБессильны все умы, все начинаньяИ все газеты наших дней. А чтоКасается важнейшего, то счастьеЖивущих будет полным и доселеНевиданным. Одежда — шерстянаяИль шелковая — с каждым днем все мягчеИ мягче будет. Сбросив мешковину,Свое обветренное тело в хлопокИ фетр крестьяне облекут. И лучшеПо качествам, изящнее на видКовры и покрывала станут, стулья,Столы, кровати, скамьи и диваны,Своей недолговечной красотойЛюдские радуя жилища. КухнюЗаймет посуда небывалых форм.Проезд, верней, полет, Париж — Кале,Оттуда — в Лондон, Лондон — ЛиверпульТак будет скор, что нам и не представить;А под широким ложем Темзы будетПрорыт тоннель [206] — проект бессмертный, дерзкий,Волнующий умы уж столько лет.Зажгутся фонари, но безопасностьОстанется такою же, как нынче,На улицах безлюдных и на главныхПроспектах городов больших. И этаБлаженная судьба, и эта радость —Дар неба поколениям грядущим.Тот счастлив, кто, покуда я пишу,Кричит в руках у бабки повивальной!Они застанут долгожданный день,Когда определит научный опыт,—И каждая малютка с молокомКормилицы узнает это, — сколькоКруп, мяса, соли поглощает городЗа месяц; сколько умерших и сколькоРодившихся записывает старыйСвященник; и когда газеты, — жизньВселенной и душа ее, источникЕдинственный познанья всех эпох,—Размножившись при помощи машинМильонным тиражом, собой покроютДолины, горы и простор безбрежныйМорей, подобно стаям журавлиным,Летящим над широкими полями.Как мальчик, мастерящий со стараньемДворец, и храм, и башню из листочковИ щепок, завершив едва постройку,Все тотчас рушит, потому что этиЛисточки, щепки для работы новойНужны, так и природа, доведяДо совершенства всякое свое,Искусное подчас, сооруженье,Вмиг начинает разрушать его,Швыряя вкруг разрозненные части.И тщетно было бы оберегатьСебя или другого от игрыУжасной этой, смысл которой скрытОт нас навеки; люди, изощряясьНа тысячи ладов, рукой умелойДеянья доблестные совершают;Но всяческим усильям вопрекиЖестокая природа, сей ребенокНепобедимый, следует капризуЛюбому своему и разрушеньеВсе время чередует с созиданьем.И сонм разнообразных, бесконечных,Мучительных недугов и несчастийНад смертным тяготеет, ждущим тупоНеотвратимой гибели. Внутри,Снаружи злая сила разрушеньяНастойчиво преследует егоИ, будучи сама неутомимой,Его терзает до поры, покаНе упадет он, бездыханный, наземь,Сраженный матерью своей жестокой.А худшие несчастья человека,О благородный друг мой, — смерть и старость,Которые рождаются в тот миг,Когда губами нежного соска,Питающего жизнь, дитя коснется.Мне кажется, что это изменитьВек девятнадцатый (и те, что следомИдут) едва ли более способен,Чем век десятый иль девятый. ЕслиВозможно именем своим назватьМне истину хоть иногда, — скажу,Что человек несчастен был и будетВо все века, и не из-за формацийОбщественных и установок, ноПо непреодолимой сути жизни,В согласье с мировым законом, общимЗемле и небу. Лучшие умы [207]Столетья моего нашли иное,Почти что совершенное решенье:Сил не имея сделать одногоСчастливым, им они пренебреглиИ стали счастия искать для всех;И, обретя его легко, ониХотят из множества несчастных, злыхЛюдей — довольный и счастливый сделатьНарод; и это чудо, до сих порГазетой, и журналом, и памфлетомНе объясненное никак, приводитВ восторг цивилизованное стадо.О, разум, о, умы, о, выше силДар нынешнего века проницать!Какой урок познанья, как обширныИсследованья в областях высокихИ в областях интимных, нашим векомРазведанные для веков грядущих,О Джино! С верностью какой во прахОн в обожанье падает пред теми,Кого вчера осмеивал, а завтраРастопчет, чтоб еще чрез день собратьОсколки, окурив их фимиамом!Какое уваженье и доверьеДолжно внушать единодушье чувствСтолетья этого, вернее года!Как тщательно нам надобно следить,Чтоб наша мысль ни в чем не отклониласьОт моды года этого, которойПридет пора смениться через год!Какой рывок свершила наша мысльВ самопознанье, если современностьАнтичности в пример готовы ставить!Один твой друг [208] , о досточтимый Джино,Маэстро опытный стихосложенья,Знаток наук, искусства критик тонкий,Талант, да и мыслитель из таких,Что были, есть и будут, мне сказал:«Забудь о чувстве. Никому в наш век,Который интерес нашел лишь в том,Что обществу полезно, и которыйЛишь экономикой серьезно занят,До чувства нету дела. Так зачемИсследовать сердца свои? Не надоВ себе самом искать для песен тему!Пой о заботах века своегоИ о надежде зрелой!» Наставленье,Столь памятное мне! Я засмеялся,Когда комичный чем-то голос этотСказал мне слово странное «надежда» —Похожее на звуки языка,Забытого в младенчестве. СейчасЯ возвращаюсь вспять, иду к быломуИным путем — согласен я с сужденьем,Что, если хочешь заслужить у векаХвалу и славу — но противоречьЕму, с ним не борись, а повинуйся,Заискивая: так легко и простоОкажешься средь звезд. И все же я,Стремящийся со страстью к звездам, делатьПредметом песнопений нужды векаНе стану, — ведь о них и так все большеЗаботятся заводы. Но сказатьХочу я о надежде, той надежде,Залог которой [209] очевидный богиУже нам даровали: новым счастьемСияют губы юношей и щеки,Покрытые густыми волосами.Привет тебе, привет, о первый лучГрядущего во славе века. Видишь,Как радуются небо и земля,Сверкают взоры женские, летаетПо балам и пирам героев слава.Расти, расти для родины, о племяМогучее. В тени твоих бородИталия заблещет и Европа,И наконец весь мир вздохнет спокойно.И вы, смеясь, привет пошлите, дети,Родителям колючим и не бойтесьСлегка при этом поцарапать щеки.Ликуйте, милые потомки [210] ,— вамЗаветный уготован плод — о немДавно мечтали: суждено увидетьВам, как повсюду воцарится радость,Как старость будет юности счастливей,Как в локоны завьется борода,Которая сейчас короче ногтя.
198
Палинодия. — Поэма написана и опубликована в 1835 г. Палинодия — песнь отречения от прежде сказанного; по преданию, поэт Стесихор, хуливший Елену за бедствия, которые принесла развязанная ею Троянская война, был наказан слепотой, и зрение вернулось к нему после того, как он обратился к Елене с палинодией, первой в своем роде.
199
Джино Каннони (1792–1876) — историк и общественный деятель-либерал; издевки Леопарди над восторгами перед машинной цивилизацией но нашли отклика у адресата, разделявшего ходячий оптимизм эпохи.
200
И в воздыханъе вечном… — Эпиграф взят из сочинения Петрарки «О средствах против всяких превратностей судьбы» (CV, 4).
201
Гоа — португальская колония в Индии.
202
Век золотой… — Картины «золотого века», прорисованные сатирическим пером Леопарди, испещрены ироническими отсылками к IV эклоге Вергилия (см. т. 6 БВЛ), предрекавшей обновление вселенной и всеобщее благоденствие после рождения божественного младенца (средневековые христианские толкователи считали, что Вергилий говорил о рождении Иисуса Христа); из всех упомянутых цитат в настоящем издании отмечена, как наиболее существенная, конечная.
203
…внуки Сима, Хама и Яфета… — то есть все современное человечество, ведущее, по библейскому сказанию, свой род от трех сыновей Ноя.
204
…дальний брег Атлантики… — Америка.
205
…ни Вольта… ни Дэви… — Инженерные достижения и научные открытия итальянца Алессандро Вольта (1745–1827) и англичанина Хэмфри Дэви (1778–1829) были для современников символами грядущего торжества прикладной науки.
206
…под… ложем Темзы будет прорыт тоннель… — Лондонский путепровод под Темзой был задуман еще в 1799 г.; ко времени написания «Палинодии» его сооружение не было закончено.
207
Лучшие умы… — Леопарди имеет в виду пассаж из «Послания о лиссабонском землетрясении» Вольтера, цитируя который он писал в 1826 г.: «Еще того труднее — составить, как делают философы, из несчастий всех существ всеобщее счастье»; и в 1831 г.: «Я смеюсь над счастьем масс, потому что мой маленький мозг не может представить себе счастливую массу, состоящую из несчастных личностей».
208
Один твой друг… — Имеется в виду Никколо Томмазео (1802–1874) — итальянский писатель, филолог, философ, политический деятель, виднейший представитель католического либерализма; Леопарди в дневниковых записях язвительно пишет о его вере в прогресс.
209
…о надежде… залог которой… — Леопарди имеет в виду такой «залог надежды», как бороды — по моде времени отличительную черту либералов.
210
Ликуйте, милые потомки… — Леопарди иронически отсылает к ключевой 60-й строке IV эклоги Вергилия (см. выше): «Мальчик, мать узнавай и ей начинай улыбаться» (перевод С. Шервинского.)
ДЖУЗЕННЕ ДЖУСТИ
Джузеппе Джусти (1809–1850). — Один из самых популярных поэтов в Италии XIX века. Горячий патриот и пылкий сторонник объединения Италии, Джусти прославился сатирическими стихотворениями на политические темы: он высмеивал австрийских императоров и итальянских князьков, клерикалов, аристократов и пройдошливых буржуа — новоиспеченных дворян и кавалеров. В зрелые годы поэт придерживался умеренно-либеральных взглядов и написал несколько сатир на представителей левого крыла итальянского национально-освободительного движения. В целом в его творчестве доминируют вкус и готовность уловить и заострить нелепость реальных политических событий, их абсурдность перед судом абстрактных общечеловеческих нравственных правил и здравого смысла. Джусти блестяще владел народными песенными формами, его язык ориентирован на живую народную речь; его часто называли «итальянским Беранже».
Бесподобную машинуСделал всем на страх Китай —Паровую гильотину,Что за три часа, считай,Сотню тысяч обезглавит,Зла убавит.Эта штука нашумела,И прелаты в том краюСмотрят в будущее смело,Верят в избранность свою.Европейцу — как до рая,До Китая.Князь почти лишен коварства,Малость алчен [212] , глуповат,Но родное государствоОбожает, говорят.И талантов тот правитель —Покровитель.Среди подданных народовБыл один, что всех мутил,Не хотел давать доходов,Плохо подати платил.И сказал ему владыка:«Погоди-ка!»Поплатился неприятель.Что за славный инструмент!Нет, палач-изобретательПолучил не зря патент,Став любимым всем ПекиномМандарином.«Окрестить по нашей вереПалача!» — кричит чернец.Плачет моденский Тиберий [213] :«Жаль, талантливый творецНе в моей стране родился —Заблудился».
211
Паровая гильотина. — Стихотворение написано в 1833 г. и, как многие другие произведения Джусти, разошлось во множестве списков; впервые опубликовано — без ведома автора — в 1844 г. Адресат сатиры — моденский герцог Франческо IV д’Эсте (1779–1846), после разгрома революции 1831 г. предательски казнивший патриотов Менотти и Борелли; Джусти неоднократно бичевал его своими стихами.
212
…малость алчен… — Франческо IV отличался скупостью.
213
Плачет моденский Тиберий… — то есть тиран (Тиберий, 42 г. до н. э. — 37 г. н. э., римский император, кровавый деспот, чье имя стало нарицательным).
Хвала красавице,Улитке славаЗа основательностьИ скромность нрава!Она не хвастает,А между прочим,Мысль гениальнуюВнушила зодчим —И план ступенейСтал совершенней [215] .Хвала красавице!Улитка — гений!СуществованиеЕе отменно.Как не сослаться тутНа Диогена?Простыть возможностейНе так уж много,Когда на белый светГлядишь с порога.Ей все знакомо —До окоема.Хвала красавице,Сидящей дома!Иные с голодуНе дохнут чудом,Тая пристрастиеК заморским блюдам.Она, довольствуясьНеобходимым,Спокойно кормитсяВ краю родимомЕдой отрадной —Травой прохладной.Хвала красавице!Хвала нежадной!Как много бешеныхИ сколь нелепыОслы, которые,Как львы, свирепы!Она при случавВберет рога,Она, безмолвствуя,Смирит врагаКрасноречивойСлюной брезгливой.Хвала красавицеМиролюбивой!О ком заботливейПеклась природа,Дав привилегиюТакого рода?Палач, усилияТвои — впустую:Обрящет головуОна другую [216] .Пример разительныйИ заразительный.Хвала красавицеПредусмотрительной!Сычи премудрые,В науках доки,Чьи поученияНе есть уроки,И вы, что смотритеС такой приязньюНа всех, страдающихВодобоязнью,—Займите рвеньяДля песнопенья:Хвала красавице —Венцу творенья!
214
Улитка. — Стихотворение 1841 г., опубликовано в 1845 г. В нем звучит самоирония: Д. Джусти был любителем и защитником покойной домашней жизни, самодостаточность которой олицетворяет улитка.
215
…план ступеней стал совершенней. — Имеется в виду конструкция лестницы «улиткой».
216
…обрящет голову она другую. — По народному поверию, улитка обладает способностью восстанавливать утраченную голову.
ТРИДЦАТИПЯТИЛЕТИЕ
Перевод А. Архипова
Мой Гросси, мне сегодня тридцать пять,Со мной произошла метаморфоза,Минули дни чудачеств и психоза,Смиряет их теперь седая прядь.Пора мне жизнь иную начинать —Полупоэзии и полупрозы,Еще милы мне светские курьезы,И все ж милей покоя благодать.А там, ступая тихо в темноте,Смерть явится и скажет — час отмерен,Придет конец житейской суете,Но думаю, что труд мой не потерян,Когда на гробовой моей плитеПрочтут слова: «Он знамени был вереи».
ДЖУЗЕННЕ ДЖОАКИНО БЕЛЛИ
Джузеппе Джоакино Белли (1791–1863). — Свои литературные силы Белли впервые испытал на общенациональном литератур, ном языке, но свое истинное призвание поэт нашел в сонетах, написанных на римском диалекте (о значении диалектных традиций в итальянской литературе см. выше, в заметке о творчестве К. Порты). Всего Белли написал почти две с половиной тысячи римских сонетов. Пережив в конце 40-х годов духовный кризис, Белли стал ревностным клерикалом и намеревался уничтожить своп сонеты; но они разошлись по рукам в десятках списков и остались в памяти у многих. Первое — шеститомное — издание сонетов Белли вышло посмертно, в 1886–1889 годах.
Белли говорил, что его цель — создать «памятник тому, что представляет собою сегодня римское простонародье. Передать римское слово таким, каким оно срывается с уст римлянина повседневно, без украшательства, без какого бы то ни было искажения». В его стихах нет авторской речи: это голос толпы, каждый сонет — отдельная реплика или рассказ человека из толпы, сценка из жизни Рима во всем ее разнообразии и пестроте. Сонеты Белли высоко ценил «русский римлянин» Н. В. Гоголь.
РОЖДЕНИЕ
Перевод Е. Солоновича
Скажи, соседка, разве не дурной,Кто сдуру дал себе на свет явиться?Гораздо лучше было удавитьсяИли зарезаться, — не спорь со мной!Не струсит только, может быть, тупица,Когда прочтет при входе в мир земной:«Всегда в продаже перец и горчицаИ счастье, прикрепленное слюной».Все детство розга человека учит,У молодых — завистников полно,Приходит старость — несваренье мучит.Хотя при нашей доле не до смеха,Уж то одно, что живы мы, смешно,Но это тоже слабая утеха.
РИМСКИЕ ПОКОЙНИКИ
Перевод Е. Солоновича
Когда покойник среднего достаткаИ все по нем вздыхают тяжело,Его в последний путь везет лошадкаСредь бела дня, — так издавна пошло.Другие, у кого поцепче хватка,Тузы, персоны важные зело —Сторонники иного распорядкаИ едут в ночь, чтоб солнце не пекло.О третьих надобно сказать особо,Посмотришь — жалко божьего слугу:Бедняжка едет без свечей, без гроба.И мы с тобой из этих, Клементина,С утра, чуть свет, такую мелюзгуБросает в яму заспанный детина.
МАЛЕНЬКАЯ СЛАБОСТЬ
Перевод Е. Солоновича
А знаешь, после папы и творцаЧто мне всего милей на свете? Бабы!Антонио, я набрехал бы, кабыМонаха корчил или же скопца.Могу поймать любую на живца!Будь столько женщин, сколько звезд, хотя бы,Увидишь, все передо мною слабы,—Кто-кто, а я мастак пронзать сердца.Красавицы, одна другой почище,Испробовали эту чехарду,Да вот тебе и списочек, дружище:Замужних — сорок, непорочных — восемь,Вдовиц — двенадцать. Кто на череду?Не знаю сам. Давай у неба спросим.
РЫНОК НА ПЛОЩАДИ НАВОНА
Перевод Е. Солоновича
Что в среду можно здесь купить парик,Засов, кастрюлю с крышкой и без крышки,Одёжу, кое-что из мелочишки,К тому давно любой из нас привык.Но ставят каждый раз меня в тупикКнигопродавцы, их лотки и книжки.Помилуй бог, да это же излишки!Что можно выудить из разных книг?Допустим, ты с книженцией уселсяНе емши… Так, ну а теперь скажи:Ты голоден? Или ужо наелся?Не зря священник говорил намедни:«Нет ничего в книжонках, кроме лжи!Великий грех читать все эти бредни!»
КАРДИНАЛ — ЛЮБИТЕЛЬ ПОКУШАТЬ
Перевод Е. Солоновича
А кардинал-то мой горазд пожрать!И выпить не дурак, — а для чего жеНа свете есть вино? Сосет, дай боже!Так налегает, что не удержать!Он три монастыря и даже пятьОбъест один. Что, будто не похоже?Проглотит печь, да и кухарку тоже,Вола упишет, прежде слопав кладь.Но то что съесть, но и представить жуткоС утра три фунта жареной трески —Голодный завтрак для его желудка.И в извинение чревоугодьяЗа грешным чревом следуют кишки —Радетели земного плодородья.