Когда вовсю куролесит буря,Когда, вскипая, море гремит,Когда трещат-качаются сосныИ волны точат скалы гранит —Лечу я в небо с ликующим кличем,И тучи рву, паря над водой,И славлю землю,И славлю море,И человека, и жизнь, и бой!Когда скрипят натруженно мачтыИ ветер треплет баркаса снасть,Я вторю ветру,Я шторму вторюИ не страшусь в пучине пропасть.Я верю:Тучи развеет буряИ небо хмурое преобразит,И ветер смолкнет, и гладь морскаяКаемку берега отразит.Иным по нраву безмолвье штиля,И щебет жаворонка, и тишь.А мне милее роптанье грома:Тогда — юнеешь, тогда — летишь!А ну-ка, Ахти, владыка моря,В свой буйный бубен безумно бей!Лечу сквозь тучи, в обнимку с бурей —И крепнут крылья,И шторм слабей!
ДИТЯ НАРОДА
Я родился в сердце страны, в темной лесной глухомани.Врос корнями я в свой народ, знаю его страданья.Видел я, как в стужу дрожал обездоленный люд.Знаю, как лица горе клеймит, как дети с голоду мрут.Кожа на лицах у бедняков была молочно-белой.Руки их багровели от вьюг, стужей сводило тело…Я бы с розами не сравнил блеклых обветренных щек.Эти лица съела метель, мороз оголтелый сжег…Несчастен и жалок этот народ, богом забытый словно.Он от голода изнемог и тьмой ослеплен духовной.Мороз опять погулял в глуши, сглодал яровые опять.Кору сосновую там едят — хлеба-то негде взять!Грызть кору — и опять, опять до седьмого пота работать!Это с полгоря им еще, да чем выплачивать подать?Денег-то не видать, не слыхать, а чиновник примчит —Дом продаст, надел отберет — столько бед учинит…Все пропадет, все прахом пойдет — ни крова, ни урожая.Нужда стоит и ждет у ворот, гибелью угрожая.Выброшены, как высевки, в мир, по миру дети пойдут.На бирже пофартит одному, других под забором найдут…Да, в захолустье тягостна жизнь, словно тяжкая ноша.Но безотрадней удел сироты, но участь бродяги плоше.Дом родимый — все-таки дом, как бы он ни был убог.Но нет ничего постылей и злей крутых сиротских дорог.Если б кудесником я родился, была б у меня работа:В сады и поля превратил бы я скалы, моря и болота.К сожаленью, немощен я и хил и вовсе не чародей.Но я утверждаю: в труде и борьбе счастье страны моей!
ФРАНЦИЯ
АНДРЕ ШЕНЬЕ
Андре Шенье (1762–1794). — Поэт, стремившийся «о новом петь античными стихами», Шенье черпал образы и формы своей лирики у древних авторов. Но для Шенье это не литературная условность. Ему удалось точно почувствовать и воссоздать наивную прелесть буколической Аркадии — изящество, присущее самым повседневным трудам и вещам, согласованность ритма человеческой жизни и жизни природы. Пластическое совершенство у Шенье не скрывает, а, напротив, подчеркивает ту свежесть чувства (подчас, особенно в его элегиях, вовсе не безмятежного), благодаря которой позднее поэты-романтики видели в нем своего предтечу.
Современникам, однако, Шенье был известен лишь как автор злободневных политических сочинений. Первое собрание его стихов появилось в печати только в 1819 году — через двадцать пять лет после того, как сам он погиб на гильотине. В России среди почитателей и переводчиков Шенье были Е. Баратынский, А. К. Толстой, А. Фет, но прежде всего — Пушкин, переложивший несколько пьес «певца любви, дубрав и мира» и посвятивший ему знаменитое стихотворение «Андрей Шенье» (1825).
«Я был еще дитя…»
Перевод А. Майкова
Я был еще дитя; она уже прекрасна…Как часто, помню я, своей улыбкой яснойОна меня звала! Играя с ней, резвясь,Младенческой рукой запутывал не разЯ локоны ее. Персты мои скользилиПо груди, по челу, меж пышных роз и лилий…Но чаще посреди поклонников своихНадменная меня ласкала и, на нихЛукаво-нежный взор подняв как бы случайно,Дарила поцелуй с насмешливостью тайнойУстами алыми младенческим устам;Завидуя в тиши божественным дарам,Шептали юноши, сгорая в неге страстной:«О, сколько милых ласк потеряно напрасно!..»
* * *
«Супруг надменный коз…»
Перевод А. Фета
Супруг надменный коз, лоснящийся от жиру,Встал на дыбы и, лоб склоня, грозит сатиру.Сатир, поняв его недружелюбный вид,Сильнее уперся разрезами копыт,—И вот навстречу лбу несется лоб наклонный,Удар, — и грянул лес, и дрогнул воздух сонный.
* * *
«Я вместо матери уже считаю стадо…»
Перевод А. Толстого
Я вместо матери уже считаю стадо,С отцом ходить в поля теперь моя отрада.Мы трудимся вдвоем. Я заставляю медьВесной душистою на пчельнике звенеть;С царицею своей, услыша звук тяжелый,Во страхе улететь хотят младые пчелы,Но, новой их семье готовя новый дом,Сильнее все в тазы мы кованые бьем,И вольные рои, испуганные нами,Меж зелени висят жужжащими гроздами.
* * *
«Ты вянешь и молчишь; печаль тебя снедает…»
Перевод А. Пушкина
Ты вянешь и молчишь; печаль тебя снедает;На девственных устах улыбка замирает.Давно твоей иглой узоры и цветыНе оживлялися. Безмолвно любишь тыГрустить. О, я знаток в девической печали;Давно глаза мои в душе твоей читали.Любви не утаишь: мы любим, и как нас,Девицы нежные, любовь волнует вас.Счастливы юноши! Но кто, скажи, меж имиКрасавец молодой с очами голубыми,С кудрями черными?.. Краснеешь? Я молчу,Но знаю, знаю все; и если захочу,То назову его. Не он ли вечно бродитВкруг дома твоего и взор к окну возводит?Ты втайне ждешь его. Идет, и ты бежишь,И долго вслед за ним незримая глядишь.Никто на празднике блистательного мая,Меж колесницами роскошными летая,Никто из юношей свободней и смелейНе властвует конем по прихоти своей.
* * *
«Под бурею судеб, унылый, часто я…»
Перевод Е. Баратынского
Под бурею судеб, унылый, часто я,Скучая тягостной неволей бытия,Нести ярмо мое утрачивая силу,Гляжу с отрадою на близкую могилу,Приветствую ее, покой ее люблю,И цепи отряхнуть я сам себя молю.Но вскоре мнимая решимость позабыта,И томной слабости душа моя открыта:Страшна могила мне; и ближние, друзья,Мое грядущее, и молодость моя,И обещания в груди сокрытой музы —Все обольстительно скрепляет жизни узы,И далеко ищу, как жребий мой ни строг,Я жить и бедствовать услужливый предлог.
АЛЬФОНС ДЕ ЛАМАРТИН
Альфонс де Ламартин (1790–1869). — Громкую известность Ламартину принесли первые же сборники его стихов: «Поэтические размышления» (1820) и «Новые поэтические размышления» (1823). Новизну и обаяние формально традиционным строкам Ламартина сообщала свобода, с которой изливались в них сокровенно-личные раздумья и настроения. Возвышенное и совершенное, но столь быстротечное на земле блаженство любви; неотвязные предчувствия смерти; стремление человеческой души к божеству; меланхолическое очарование природы — вот темы, навсегда определившие сущность поэзии Ламартина. Несмотря на то, что Ламартин вел жизнь активного политического деятеля (либерал весьма умеренного оттенка, он был видным депутатом-оратором при Луи-Филиппе и министром Временного правительства в 1848 г.), его литературное наследие довольно обширно. Здесь еще несколько стихотворных сборников, две поэмы, задуманные как часть грандиозного мистико-философского цикла, повести, исторические сочинения.
ОДИНОЧЕСТВО
Перевод Бенедикта Лившица
Когда на склоне дня, в тени усевшись дубаИ грусти полн, гляжу с высокого холмаНа дол, у ног моих простершийся, мне любоСледить, как все внизу преображает мгла.Здесь плещется река волною возмущеннойИ мчится вдаль, стремясь неведомо куда;Там стынет озеро, в чьей глади вечно соннойМерцает только что взошедшая звезда.Пока за гребень гор, где мрачный бор теснится,Еще цепляется зари последний луч,Владычицы теней восходит колесница,Уже осеребрив края далеких туч.Меж тем, с готической срываясь колокольни,Вечерний благовест по воздуху плывет,И медным голосам, с звучаньем жизни дольнейСливающимся в хор, внимает пешеход.Но, хладною душой и чуждой вдохновеньюНа это зрелище взирая без конца,Я по земле влачусь блуждающею тенью:Ах, жизнетворный диск не греет мертвеца!С холма на холм вотще перевожу я взоры,На полдень с севера, с заката на восход,В свой окоем включив безмерные просторы,Я мыслю: «Счастие нигде меня не ждет».Какое дело мне до этих долов, хижин,Дворцов, лесов, озер, до этих скал и рек?Одно лишь существо ушло — и, неподвиженВ бездушной красоте, мир опустел навек!В конце ли своего пути или в началеСтоит светило дня, его круговоротТеперь без радости слежу я и печали:Что нужды в солнце мне? Что время мне несет?Что, кроме пустоты, предстало б мне в эфире,Когда б я мог лететь вослед его лучу?Мне ничего уже не надо в этом мире,Я ничего уже от жизни не хочу.Но, может быть, ступив за грани нашей сферы,Оставив истлевать в земле мой бренный прах,Иное солнце — то, о ком я здесь без мерыМечтаю, — я в иных узрел бы небесах!Там чистых родников меня пьянила б влага,Там вновь обрел бы я любви нетленной светИ то высокое, единственное благо,Которому средь нас именованья нет!Зачем же не могу, подхвачен колесницейАвроры, мой кумир, вновь встретиться с тобой?Зачем в изгнании мне суждено томиться?Что общего еще между землей и мной?Когда увядший лист слетает на поляну,Его подъемлет ветр и гонит под уклон;Я тоже желтый лист, и я давно уж вяну:Неси ж меня отсель, о бурный аквилон!
ОЗЕРО
Перевод А. Фета
Итак, всему конец! К таинственному брегуВо мрак небытия несет меня волной,И воспротивиться на миг единый бегуНе в силах якорь мой.Ах, озеро, взгляни: один лишь год печалиПромчался — и теперь на самых тех местах,Где мы бродили с ней, сидели и мечтали,Сижу один в слезах!Ты так же со скалой угрюмою шепталоИ грызло грудь ее могучею волнойИ ветром пену с волн встревоженных кидалоНа ножки дорогой.О вечер счастия! где ты, когда я с неюСкользил по озеру, исполнен сладких дум,И услаждал мой слух гармонией своеюСогласных вёсел шум?Но вдруг раздался звук средь тишины священной,И эхо сладостно завторило словам,Притихло озеро — и голос незабвенныйПонесся по волнам:«О время, не лети! Куда, куда стремитсяЧасов твоих побег?О, дай, о, дай ты нам подоле насладитьсяДнем счастья, днем утех!Беги для страждущих, — довольно их воззвалаСудьба на жизни путь! —Лети и притупи их рока злое жалоИ счастливых забудь.Напрасно я прошу хоть миг один у рока:Сатурн летит стрелой [275] .Я говорю: о ночь, продлись! — и блеск востокаУж спорит с темнотой.Любовь, любовь! Восторгов неужелиНе подаришь ты нам —У нас нет пристани, и время нас без целиМчит быстро по волнам».О время, неужель позволено судьбою,Чтоб дни, когда любовь все радости своиДает нам, пронеслись с такой же быстротою,Как горестные дни?Ах, если бы хоть след остался наслаждений!Неужели всему конец и навсегда,И время воротить нам радостных мгновенийНе хочет никогда?Пучины прошлого, ничтожество и вечность,Какая цель у вас похищенным часам?Скажите, может ли хоть раз моя беспечностьПоверить райским снам?Ах, озеро, скалы, леса и сумрак сводаПещеры, — смерть от вас с весною мчится прочь!Не забывай хоть ты, прелестная природа,Блаженнейшую ночь!В час мертвой тишины, в час бурь освирепелых,И в берегах твоих, играющих с волной,И в соснах сумрачных, и в скалах поседелых,Висящих над водой,И в тихом ветерке с прохладными крылами,И в шуме берегов, вторящих берегам,И в ясной звездочке, сребристыми лучамиСкользящей по струям.Чтоб свежий ветерок дыханьем ароматнымИ даже шелестом таинственным тростник,—Все б говорило здесь молчанием попятным:«Любовь, заплачь о них!»
275
Сатурн летит стрелой. — Здесь Сатурн выступает в роли бога времени (в греч. миф. — Хронос).