Европейская поэзия XVII века
Шрифт:
Сатира XII
РЕНЬЕ В ЗАЩИТУ САМОГО СЕБЯ
М. Фреминэ
В былые времена художники охотно На посторонний суд несли свои полотна И, трезво рассудив, чей правилен совет, Меняли на холсте где линию, где цвет. Но то была пора, когда стыдились лести, Корысти, зависти, когда чуждались мести И за свои слова ручались головой, А истина была желанною сестрой. Ну что же делать нам? Ну как найти управу На тех, кто нас хулит и славит не по праву, Когда молва ведет бесчестную игру, А правда при дворе, увы, не ко двору, Когда важней всего прическа да манеры, Когда, чтоб сытно есть, владыкам льстят без меры В час предобеденный, в обед и до тех пор, Пока насытится весь королевский двор… При всем ничтожестве столь наглы эти лица! Что ж, даже с этим я согласен примириться, Но эти господа для красного словца, Увы, не пощадят ни друга, ни отца. С избытком этого иному бы хватило, Чтоб в страхе пред молвой душа его остыла, Чтоб трепетный талант, боясь потерь, зачах. Нет, я совсем другой, смешон мне этот страх И души робкие, не знающие риска, Пред чернью посему я не склоняюсь низко, Не стану слушать я любую дребедень, Когда мой стих бранят, костят кому ни лень, Когда любой профан мне не дает поблажек, Твердя, что стих мой сух, что слог мой слишком тяжек, Что, не в пример уму, и юмор мой тяжел, Что я, конечно, мил, как мил бездумный вол. Отвечу не спеша на злобный град нападок, Что доброе вино содержит и осадок, Что в мире нынешнем различных зол не счесть, Что раз я человек — и недостатки есть, Что злобный критик мой мне виден без забрала, Что и мое лицо скрывать мне не пристало. Ты знаешь, Фреминэ, гонителей моих, Чьи темные дела изобличил мой стих, Кого тщеславие и поздней ночью гложет, Чей скудоумный дух забыться сном не может, Кто грешный замысел вынашивает впрок, Кто бога позабыл и тешит свой порок, Кто из-за ревности блуждает мрачной тенью, Кто похотью влеком к бесчестью, к преступленью, Кто ради алчности присвоить все готов, Кто не щадит сирот и горемычных вдов? Такие вот бегут всем скопом бестолковым Вслед за поэтами, крича, подобно совам. Их жены скажут вам: «Да это ж клеветник! В его остротах яд, колюч его язык, Его сатиры все являют злобный норов, Друзья и те бегут от желчных наговоров». ВСЕ НЕ ВОВРЕМЯ
Мой первый муж, когда, к несчастью, Была я чересчур юна, Ко мне пылал и в полдень страстью, И в полночь не давал мне сна. Теперь я для любви созрела, Полна желаний и огня, Но нет второму мужу дела Ни днем, ни ночью до меня. Мой первый муж такой был нежный! А что второй? Бревну сродни. Амур! Верни мне возраст прежний Иль мужа прежнего верни. АВТОЭПИТАФИЯ
Послушный прихотям природы, Вкушал я мирно дни и годы В беспечной праздности своей. Меня немало удивило, Что смерть прийти не позабыла К тому, кто позабыл о ней. ПЬЕР МОТЕН
ДИАЛОГ ЖАКМАРА И САМАРИТЯНКИ НОВОГО МОСТА
Он
О гордость Нового Моста, Самаритянка! Ваш верный друг Жакмар в стихах вам шлет поклон И заверяет вас, прелестная смуглянка, Что вот уже два дня он страстно в вас влюблен.Она
Любезный мой Жакмар, властитель башни старой, Где духи прячутся и где вам не до сна,— Жакмар, пусть назовут нас все влюбленной парой: Коль вправду любите, я тоже влюблена.Он
Кудрявый ветерок, покинув берег Сены, О вашей красоте поведал мне в тиши. С тех пор моей души страданья неизменны, Поскольку я влюблен, а вы так хороши.Она
Дня три тому назад знакомая ворона, Из тех, что на руки садятся к вам порой, Мне описала вас: честь ваша непреклонна… И я, узнав о том, утратила покой.Он
Есть у меня для вас гнездо, в котором птица Все лето прожила, а завтра улетит. Она клевать свой корм нисколько не боится, Усевшись близ меня: приятен ей мой вид.Она
Я рукавицы вам преподнесу в подарок, Чтоб руки отогреть, державшие металл, А если летний день чрезмерно будет жарок, Смогу вам заменить прохладу опахал.Он
Хочу, чтоб утреннее ваше пробужденье Всегда приветствовал крик сов и лай дворняг, И серенадою пусть кажется вам пенье Крылатых демонов, что населяют мрак.Она
Печальной музыки вам только внятны звуки: Зов черных воронов, протяжный волчий вой. А я… я слышу свист томящихся от скуки Юнцов, что трудятся в лавчонках день-деньской.Он
Я только в колокол звоню здесь то и дело, А должен бы водить в сраженье батальон. Но если б нам судьба быть рядом повелела, То не такой бы я сумел поднять трезвон.Она
Какое мужество! Такое лишь в театре Порою встретится. Ах, крылья б мне иметь! Или иметь корабль, подобно Клеопатре, Чтоб мой Антоний мог вблизи меня узреть.Он
Хоть небо против нас и хочет без ответа Оставить наш призыв, на хитрость я пущусь: Подобно королям, чья гордость мной задета, Через посредника я с вами обручусь.Она
Достойнейший Жакмар, тогда чего вы ждете? Вам надо действовать, иного нет пути. И если девственной меня вы не найдете, То значит, девственниц в Париже не найти.ОТ ЖАННЫ Я УШЕЛ
От Жанны я ушел в час поздний, как обычно. Я под дождем шагал, и вдруг из-за угла Навстречу мне патруль. Ночь темная была, И в этой темноте я крик услышал зычный: «Стой! Кто идет?» Стою. Тогда, рукой привычной Мне обыск учинив, сказали: «Ну, дела! Он мокрый, он продрог, еще спалит со зла И королевский двор, и город наш столичный». Сказал я: «Господа, в чем дело, не пойму. Школяр я…» — «Черт возьми, в тюрьму его, втюрьму! Как! Ночью… под дождем… слоняться? Очень странно!» И тут я, вырвавшись, пустился наутек. Что это? Бунт? О нет! Но я насквозь промок, И ведь меня в плену и так уж держит Жанна. ЖАН ОВРЭ
КТО ОН?
Кто он, бунтующий и гордый человек? Увы, всего лишь дым, и ветер им играет. Нет, он не дым — цветок: его недолог век, В час утренний расцвел, а к ночи умирает. Итак, цветок… О нет! Поток бурлящий он, Ждет бездна черная его исчезновенья. Так, значит, он поток? Нет, он скорее сон, Вернее, только тень ночного сновиденья! Но может хоть на миг тень неподвижной стать,— В движенье человек, покуда сердце живо; Сон может истину порою предсказать, А наша жизнь всегда обманчива и лжива. В потоке новая начнет журчать вода, Что из источника не иссякая льется; Коль умер человек — он умер навсегда, Подмостки бытия покинув, не вернется. Хотя цветок и мертв, растенье не мертво: Весной украсится опять оно цветами; Но умер человек, — страшны цветы его И называются могильными червями. Едва утих порыв шального ветерка, Срастаются клочки разорванного дыма; Но душу оторвать от тела на века Не стоит ничего, а смерть неотразима. Так кто ж он, человек, столь чтимый иногда? Ничто! Сравненья все, увы, не к нашей чести. А если нечто он, так суть его тогда — Дым, сон, поток, цветок… тень. — И ничто все вместе. Я ВПАЛ В ЭКСТАЗ
Я впал в экстаз и вот почувствовал, как вдруг Меня, бесчувственного, сила чьих-то рук От самого себя отторгла и нежданно На гору вознесла таинственно и странно. Была чудовищной гора, и на нее, Зловеще каркая, слеталось воронье И разлагавшиеся трупы там терзало. Там были виселицы, плахи, кровь стекала На землю чахлую; там только смерть была, Смерть и гниение, кошмары, ужас, мгла. И чтоб моя душа в испуге онемела, Пред нею крест предстал: висело чье-то тело На том кресте, что был недавно возведен; Распятый человек казался страшным: он Так окровавлен был, так грязен, изувечен, Такими ранами и язвами отмечен, Что человек с трудом угадывался в нем. Из тысяч ран его хлестала кровь ручьем, Кровь залила глаза, стекая ручейками, И было все лицо осквернено плевками, На чреслах и руках пылали синяки; Страданье жгучее, вонзая в плоть клыки, Взбиралось по кресту подобием пожара И, кости поломав, осколками их яро Прошило кожу всю, свело гримасой рот; Как бы без внутренностей, высохший живот К хребту разбитому прилип, и крепче стали Шипы терновника до мозга проникали. Виднелись на лице следы кровавых слез, На лоб спадала прядь свалявшихся волос, Истерзанная плоть, утратив форму тела, Распространяя смрад, лохмотьями висела. И словно те, кто был проказою убит, Распятый на кресте, являя страшный вид, Покрыт был язвами, и язвы обнажили Его артерии, суставы, сухожилья; Не стоило труда все кости сосчитать: Был предо мной скелет или, верней сказать, Какой-то призрак был, ужасное виденье, Не мертвый человек — ночное привиденье, Когда бы не глаза с кровавой пеленой: Сквозь эту пелену струился свет живой И так прекрасен был, что тот мертвец, казалось, Не умер… Или жизнь со смертью в нем сливалась. Поделиться с друзьями: