Чтение онлайн

Одна из главных задач Эйзенхауэра состояла в том, чтобы успокоить публику. В марте трижды — в обращениях к Объединенному комитету начальников штабов, лидерам республиканцев и к лидерам демократов — он останавливался на этой теме. Джон Эйзенхауэр записал его слова на совещании в Объединенном комитете начальников штабов. "Президент подчеркнул необходимость избегать излишней реакции. Поступая таким образом, мы даем Советам средства для ведения войны". Президент подчеркнул, что Хрущев желает только досадить Соединенным Штатам. Он еще раз выразил мнение, что мы должны рассматривать эту проблему во временных рамках, на протяжении не шести месяцев, а сорока лет. "Советы всегда будут пытаться держать нас в состоянии потери равновесия, — сказал Эйзенхауэр. — Сначала Берлин. Затем — Ирак. Потом Иран. Везде, где только могут, они стараются вызвать беспорядки", и "они хотят, чтобы мы приходили в состояние безумия каждый раз, когда они создают беспорядки в этих местах"*4.

Причина, как ее объяснял Эйзенхауэр республиканским и демократическим лидерам, заключалась в том, — и он считал, что каждый, кто читал Ленина, знает о ней, — "что цель коммунистов — вынудить нас тратить как можно больше денег, чтобы довести до состояния банкротства". Поэтому будет неправильным драматизировать берлинский вопрос, объявил он. "Это непрерывный кризис... и Соединенные Штаты должны продолжать жить с этим кризисом, конечно, в течение того срока, пока мы намерены оставаться здесь". Он отверг вопрос об освобождении Восточной Европы как иллюзию, объяснив, в чем наиболее реалистичная надежда Америки: "Президент стал разъяснять нашу долгосрочную политику: необходимо удерживать занимаемые позиции до тех пор, пока Советы не дадут образование своим людям. Поступая таким образом, они будут сеять семена разрушения злобной силы коммунизма. Но пройдет много времени, прежде чем воцарится порядок"*5.

Одна из странностей холодной войны — это то, что каждая сторона ожидала развала другой стороны под воздействием собственных противоречий. Эйзенхауэр глубоко верил, что в конце концов свобода возобладает, но он также знал — и учитывал это обстоятельство, — что Хрущев твердо верит в победу коммунизма. Именно поэтому он сказал членам своего Кабинета 13 марта: "...достаточно оснований полагать, что русские не хотят войны", поскольку чувствуют: они уже выигрывают. Такая оценка ситуации давала Эйзенхауэру возможность проводить политику одновременно примирения и твердости.

Твердость была на первом месте. С самого начала Эйзенхауэр заявил, что США не собираются оставлять жителей Западного Берлина. Он был готов к возможным последствиям из-за такой позиции. Он сказал членам своего Кабинета: "Соединенные Штаты должны стоять твердо даже в том случае, если ситуация приблизится к опасной черте и придется принимать последнее решение, хотя и я, и Государственный департамент не считаем, что когда-либо будет позволено дойти до этого страшного кульминационного пункта. Вы не должны рассматривать это как начало конца, но и не думайте, что с напряжением можно покончить, если отойти в сторону от этой позиции"*6. Различными способами и множество раз Эйзенхауэр доводил эту свою позицию до сведения Хрущева.

Затем наступило примирение. Процесс этот был труден, даже Эйзенхауэр временами терял терпение и позволял себе немного пофантазировать, как бы он проявлял упорство по отношению к этим невозможным русским. У него и мысли не было разбомбить их страну до состояния каменного века, он просто позвал Гертера и попросил его сделать "маленький анализ" возможных последствий разрыва дипломатических отношений с Россией. Эйзенхауэр получал громадное удовольствие от этой мысли. "Выгоним всех русских из нашей страны! — воскликнул он. — Прекратим всю торговлю... кому тогда будет плохо? Могут быть и другие последствия. Если мы разорвем дипломатические отношения, то сможем выбросить русских из ООН и отказать им в визах". Гертер прервал фантазии Президента, прежде чем его занесло слишком далеко, напомнив, что есть "договор о свободе доступа в ООН"*7.

Примирения, а не конфронтации — вот чего хотел Эйзенхауэр в любом случае, независимо от того, какими были его мечты. Он дал Хрущеву знать, что, несмотря на твердую позицию, хотел бы провести переговоры о статусе Берлина. Он сделал новые уступки в вопросе запрещения ядерных испытаний и старался использовать другие пути, чтобы вызвать реакцию Хрущева. Но наиболее серьезный его шаг — желание провести переговоры и намеки на участие во встрече на высшем уровне. Акт проведения переговоров сам по себе должен был означать согласие с позицией Хрущева: ситуация в Берлине была ненормальной. Она действительно была таковой — Эйзенхауэр лишь признавал реальность и был готов обсудить статус свободного города, поскольку дискуссии включали также и вопрос объединения Германии.

Предложенное Президентом решение этой самой большой из оставшихся нерешенными после второй мировой войны проблем — разделенной Германии — предусматривало проведение общенациональных свободных выборов. Советы настаивали, чтобы воссоединение произошло на основе слияния на верхнем уровне. Главным в позиции Аденауэра были воссоединение и невозможность признания в какой-либо форме восточногерманского режима. Однако большинство обозревателей по обе стороны "железного занавеса" ему не верили. Однажды Хрущев категорически заявил Эйзенхауэру, что "поддержка Аденауэром объединения — не более чем шоу". Гертер сказал Эйзенхауэру абсолютно то же самое. 4 апреля Гертер сообщил по телефону, что Бонн выступает против переговоров о свободных выборах на любом уровне — министров иностранных дел или глав правительств, хотя Аденауэр так открыто это никогда не высказывает. Гертер считал совершенно очевидным: "Аденауэр и христианские демократы опасаются, что при проведении свободных выборов в объединенной Германии оппозиционная Социалистическая партия в Западной Германии образует нечто вроде коалиции с некоторыми партиями в Восточной Германии и сбросит с кресла христианских демократов". Ответ Эйзенхауэра, по крайней мере для тех, кто верит в демократию, звучал великолепно: "Президент сказал, что, если у них будет действительно свободное объединение, тогда они должны использовать предоставившуюся возможность на политическом поприще"*8.

Примирение состояло не только в стремлении провести переговоры по Германии, но также и в некоторых уступках в вопросе запрещения испытаний ядерного оружия. Поэтому 13 апреля, в день возобновления переговоров в Женеве, Эйзенхауэр написал Хрущеву, что Соединенные Штаты больше не настаивают на заключении всеобъемлющего договора о запрещении испытаний, но хотели бы продвигаться вперед "этапами, начиная с запрещения испытаний ядерного оружия в атмосфере". Это потребовало бы только простой системы контроля*9. Хрущев хотя и относился к частичному запрещению испытаний как к "вводящему в заблуждение", тем не менее высказал желание провести переговоры, и они начались.

Эйзенхауэр ежедневно звонил Даллесу в госпиталь и держал его в курсе событий по вопросу запрещения испытаний, то есть в той области, в которой Даллес принял на себя так много обязательств. В одном из последних разговоров Эйзенхауэр упомянул о своем желании сдержать "ужасную" гонку вооружений путем прекращения испытаний по крайней мере в атмосфере. "В конце концов, — заключил Эйзенхауэр, — ничего не останется, кроме войны, если мы откажемся от всех надежд на мирное решение"*10.

24 мая Джон Фостер Даллес скончался. Чувство личной потери и печаль вызвали боль в душе Эйзенхауэра. Даллес служил ему верно и без устали в течение шести лет. Он часто не соглашался с Президентом, особенно в первые годы, в вопросах политики на Дальнем Востоке, но всегда поддерживал решения Президента, проводил его политику умело и с энтузиазмом. Они никогда не были близкими друзьями в общепринятом смысле этого слова; Даллес не играл ни в бридж, ни в гольф, не проводил и уик-эндов с Эйзенхауэром в Геттисберге или Аугусте. Но они испытывали друг к другу глубокое уважение, с удовольствием работали вместе, поскольку оба разделяли одни и те же убеждения относительно характера советской угрозы и необходимости придерживаться твердой позиции, чтобы противостоять ей. По мнению Эйзенхауэра, Даллес был одним из великих государственных секретарей. То, что Президент не мог в этом убедить других, никак нельзя отнести к недостатку стараний сделать это.

На похороны Даллеса в Вашингтон съехались министры иностранных дел. День этот по иронии судьбы пришелся на 27 мая — первоначальный "крайний срок", установленный Хрущевым для подписания договора с Восточной Германией и решения вопроса о Берлине. До церемонии похорон Эйзенхауэр пригласил министров иностранных дел в Белый дом на ленч. Президент объяснил помощнику из Государственного департамента, который был против приглашения, "что он просто хотел сказать им: по его мнению, совершенно чудовищно разделение мира на сегменты, которые находятся по отношению друг к другу во враждебном противостоянии, не имеющем конца. Он чувствовал, что порядочные мужчины должны уметь находить какой-либо путь для достижения прогресса, чтобы улучшить положение вещей"*11.

В атмосфере паблисити и журналистской трескотни, окружавших встречу министров иностранных дел, почти незамеченным оказался фундаментальный исход берлинского кризиса 1959 года — Эйзенхауэр прошел через этот кризис без увеличения военного бюджета, без войны и не отступив ни на шаг. Ситуация в Берлине осталась неизменной.

До окончания срока президентства Эйзенхауэру оставалось всего полтора года, и все чаще на ум ему приходили мысли об отставке и смерти. Он сказал Слейтеру, что не может решить, каким образом оформить свой выход в отставку: то ли получать президентскую пенсию — 25 тысяч долларов в год и 50 тысяч долларов выходного пособия, то ли уйти по линии армии в чине пятизвездного генерала, для которого бесплатно сохраняются услуги полковника Шульца и сержантов Драйва и Моани. Он настолько привык видеть их все время рядом с собой, что ему "будет очень трудно обойтись без них".