Чтение онлайн

10 июня Маршалл, Арнольд и Кинг прибыли в Лондон якобы на заседание ОКНШ, а на самом деле, чтобы увидеть великое вторжение собственными глазами. 12 июня Эйзенхауэр, Маршалл, Кинг, Арнольд и члены их штабов на эсминце переправились через Ла Манш и высадились в Жуно, Они позавтракали армейским рационом и обсудили последние операции с несколькими командирами корпусов и дивизий. Маршалл похвалил Эйзенхауэра, но, что характерно, не в лицо. "Эйзенхауэр и его штаб спокойны и уверенны, — писал начальник штаба Рузвельту, — они выполняют задачу невероятного размаха с похвальной эффективностью"*38.

Поездка в Жуно символизировала успех операции "Оверлорд". Если такое количество военных шишек может безопасно приплыть во Францию, следовательно, плацдарм захвачен основательно. У союзников уже было задействовано более десяти дивизий, и каждый день прибывали новые части. Проблемы оставались, но великое вторжение началось.

Рискованная игра Эйзенхауэра с погодой оправдывалась. То, что Черчилль справедливо назвал "самой трудной и сложной операцией в истории", возвратило союзников на континент.

Айк переживал не только великое событие, но и семейное торжество. 9 июня он послал Мейми и Джону телетайпограмму в Уэст-Пойнт: "Из-за планировавшейся операции я не имел возможности быть с тобой и Джоном [на выпускных торжествах]... но я думал о вас и надеюсь, что вы хорошо провели время..." А потом Маршалл сказал ему, что он предпринял меры, чтобы лейтенант Эйзенхауэр смог провести двухнедельный выпускной отпуск вместе с отцом. Айк расцвел от счастья. "Как я хочу увидеть Джонни. Странно — он уже армейский офицер ! Я лопаюсь от гордости!" 13 июня, ожидая приезда сына с часу на час, он писал Мейми: "Я взволнован, как невеста!"*39

Джон, приехав 13 июня ближе к вечеру, вошел в кабинет отца, обнял его и поцеловал в щеку. "Айк весь ушел в улыбку"*40, — вспоминала Кей. Она отвезла их в Телеграфный коттедж, где они проговорили почти всю ночь. Джон не видел отца с 1942 года, и его поразило, как много людей в окружении Айка занимаются только тем, что выполняют его желания. Водители, повара, помощники, денщики — Джон не вполне осознавал значимость своего отца, пока не увидел, как много людей суетятся вокруг и делают то, что указывает Айк. В последующие дни еще большее впечатление на Джона произвела та легкость, с какой его отец общался с самыми знаменитыми и могущественными людьми мира, и то внимание, которое уделяет пресса каждому его шагу.

Айку нравилось производить впечатление на сына, но он не любил официоза. Он писал другу: "Когда закончится война, я найду самую глухую дыру в Соединенных Штатах, заберусь в нее и засыплю ее за собой"*41. Джон привез ему письмо от Мейми, касавшееся как раз публичных дел — голливудская фирма предложила Эйзенхауэру большую сумму за право снять о нем биографический фильм. Мейми писала, что, по ее мнению, эти деньги следует принять.

Айк ответил: "Я могу понять твои чувства... но мои собственные убеждения не позволяют мне извлекать деньги из того общественного положения, которое я получил в результате доверия людей! Я сам этого не сделаю и другим не позволю. А потом, мы в этом и не нуждаемся — как здорово быть бедными!"*42

В следующие две недели Джон постоянно находился при своем отце. Айк уверял Мейми, что "ему нравится быть с ним", что "мы с ним каждый вечер говорим за полночь" и — накануне отъезда Джона — "как я не хочу, чтобы он уезжал!" Но он также признавал, что "очень трудно сказать, доволен он или нет"*43.

По правде говоря, в их отношениях существовала некоторая неловкость. Положение Айка и его постоянная занятость добавляли к обычным трудностям взаимоотношения отца и сына, когда сын вступает во взрослую жизнь. Джон был немного скован и застенчив и чересчур привержен уэст-пойнтским манерам — он отвечал: "Да, сэр!" и "Нет, сэр!" — часто щелкал каблуками и становился навытяжку.

Когда лейтенант Эйзенхауэр предлагал верховному командующему Эйзенхауэру советы из учебников по военным проблемам, генерал хмыкал и восклицал: "Ради Бога, не надо!" Озабоченный военным протоколом, Джон однажды спросил своего отца:

— Если мы встретим офицера старше меня по званию, но младше тебя, как нам себя вести? Должен ли я первым отдать честь?

Раздраженный Айк ответил резко:

— Джон, на этом театре военных действий нет офицера старше тебя по званию и младше меня.

Джон познакомился с Кей и, как почти все другие люди, тут же проникся к ней симпатией. Он отметил ее популярность и то, как спокойно чувствовал себя его отец в ее присутствии. По вечерам он вместе с Батчером играл несколько робберов в бридж против Кей и Айка. Айк очень критично — до удивления — отнесся к игре Джона.

Джон хотел побывать в зоне военных действий. 15 июня отец взял его с собой на самолет, летящий в британский сектор. Вместе с Теддером они доехали до Байе, где находилась штаб-квартира 2-й британской армии и дом Вильгельма Завоевателя, одного из трех людей — кроме Эйзенхауэра и Цезаря, — которые успешно руководили наступлением, требовавшим преодоления Ла-Манша.

Объезжая плацдарм, Джон с удивлением увидел машины, следующие впритык одна за другой, что категорически запрещалось военными учебниками.

— Вы бы поплатились за это, если бы не обладали превосходством в воздухе, — сказал он своему отцу.

Айк фыркнул:

— Если бы я не имел превосходства в воздухе, меня бы вообще здесь не было*44.

Битва за Нормандию шла плохо. Американцы на правом, или западном, фланге воевали на местности, представляющей собой маленькие поля, разделенные зарослями кустарников и валами, да раскисшие дороги. Танки действовать не могли, а пехота медленно продвигалась от одной кустарниковой заросли к другой, преодолевая умелое и решительное немецкое противодействие. На левом фланге Монтгомери обещал взять Кан в первый же день, но не сделал этого и к концу июня. Менее чем через две недели после буйной радости по поводу успехов дня "Д" наступило отрезвление, а вместе с ним и суровое напряжение в англо-американских отношениях вообще и отношениях Эйзенхауэра и Монтгомери в частности.

То, что эти два человека, учитывая их контрастные отличия, должны испытывать трудности в общении друг с другом, можно было предположить с самого начала. Эйзенхауэр был человек общительный, Монтгомери жил изолированно. Эйзенхауэр легко сходился с людьми и все решения обсуждал предварительно со своими подчиненными; Монтгомери обосновался в отдельном лагере, где спал и ел в деревянном вагончике, который захватил у Роммеля в пустыне. Монтгомери писал свои распоряжения от руки и передавал их ниже; Эйзенхауэр дожидался общего согласия в своем штабе и обычно окончательное распоряжение составлял его штабной офицер. Монтгомери сторонился женщин после смерти своей жены, не курил и не пил. Эйзенхауэр был скромен, Монтгомери — скрытен. "Я теперь абсолютно предан своей профессии", — сказал однажды Монтгомери о себе*45.

Он действительно интенсивно изучал науку управления. Чего он не сумел изучить, так это как доводить свои идеи до других. Он всегда говорил с людьми свысока, и снисходительность его была тем выше, чем заинтересованнее он относился к человеку. Его высокомерие обижало даже британских офицеров, а большинство американцев терпеть его не могли. Все в нем раздражало — и его самомнение, и, как описал это один американец, "острый длинный нос и маленькие серые глазки, которые бегали, как кролики в мультфильмах Тербера"*46.