Чтение онлайн

Эйзенхауэр и Трумэн вместе прошли через ротонду к восточному фасаду Капитолия, где была сооружена почетная трибуна. Толпа на площади была огромной — самой большой за всю историю инаугураций и празднично настроенной. Республиканцы неприкрыто радовались. Вот свидетельство Джорджа Мэрфи, киноактера и будущего сенатора-республиканца: "Это все так чудесно, это похоже на то, что вы как будто бы вышли на яркий солнечный свет после долгого пребывания во тьме"*14. И действительно — облака стали рассеиваться и выглянуло солнце. Все сошлись на том, что Эйзенхауэру повезло: день выдался очень приятный, хотя и холодный немного. Эйзенхауэр был одет в темно-синее двубортное пальто, его шею закрывал белый шарф. В 12 часов 32 минуты верховный судья Фред Винсон привел Эйзенхауэра к присяге.

Прежде чем произнести свою инаугурационную речь, Эйзенхауэр улыбнулся, строгое, даже чуть-чуть угрюмое выражение его лица сменилось знаменитой широкой улыбкой, он поднял руки над головой и сделал ими знак "V", означавший победу. После того как приветственные возгласы умолкли, Эйзенхауэр прочитал молитву, которую он сочинил утром и в которой просил всемогущего Бога "помочь ему полностью и целиком посвятить себя служению присутствующим здесь людям и их согражданам, где бы они ни находились". Не забыл он и о демократах, продолжив: "...пусть будет развиваться сотрудничество и пусть оно будет общей целью тех, кто в соответствии с нашей Конституцией придерживается различных политических убеждений; пусть все имеют возможность трудиться на благо нашей любимой страны и во славу Всевышнего. Аминь".

Затем Эйзенхауэр произнес свою инаугурационную речь. Он сказал: "Мир и мы прошли серединный рубеж столетия вызова" — и отметил, что вызовы, с которыми мы сталкиваемся, это опасности войны и агрессивного коммунизма. Вся его речь была посвящена исключительно вопросам внешней политики. Он обещал, что его Администрация "не пойдет на компромисс, не откажется от усилий" и не прекратит поиски решения вопроса о достижении всеобщего мира. Однако люди должны понимать, что "силы добра и силы зла велики, вооружены и находятся по отношению друг к другу в таком противостоянии, которое редко имело место в истории". Настоятельность поиска мира в таком враждебном климате возрастает еще и потому, что "наука, по-видимому, готова даровать нам свой последний подарок, а именно способность ликвидировать человеческую жизнь на этой планете"*15.

Оценивая выступление Эйзенхауэра в целом, можно сказать, что его речь была совсем не такой, какую хотели бы услышать представители старой гвардии от первого республиканца, избранного на пост президента после 1928 года. В ней не было ни осуждения "Нового курса"* и Ялтинского договора, ни обещания уменьшить налоги или сбалансировать бюджет. Вместо этого Эйзенхауэр призвал американский народ к еще одному крестовому походу. В этом отношении он был более похож на Трумэна, когда тот объявлял о начале политики сдерживания, и совсем не походил на Тафта или другого республиканца. Сенатор Линдон Б. Джонсон, новый лидер демократического меньшинства в Сенате, назвал эту речь "очень хорошим изложением программ демократов за последние двадцать лет"*16.

[* Экономическая программа, проводимая Ф. Рузвельтом после вступления на пост президента.]

Но в тот момент это заявление едва ли имело какое-либо значение. Тафту речь понравилась, и республиканцы готовились отпраздновать событие. Торжественная церемония длилась очень долго, "почти до семи часов вечера", жаловался Айк, "пока не прошли последние два слона" *17 **. Потом он и Мейми поехали в Белый дом. Мейми взяла Айка под руку, и вместе они вошли в свое новое жилище.

[** Слон — символ Республиканской партии.]

В тот вечер Эйзенхауэры присутствовали на двух инаугурационных балах (число приглашенных было так велико, что один зал не мог вместить всех желающих). Где-то около 1 часа ночи Эйзенхауэры в сопровождении Джона, Барбары и внуков поехали домой и легли спать.

На следующий день Эйзенхауэр приступил к работе. В конце дня он потратил несколько минут на то, чтобы сделать следующую запись в своем дневнике: "Мой первый день за рабочим столом президента, множество забот и трудных проблем. Но такова была моя участь в течение долгого времени, и в результате все это кажется мне (сегодня) продолжением всего того, что я делал начиная с июля 1941 года и даже раньше"*18.

Вряд ли можно найти больший контраст между Эйзенхауэром и его предшественником, если иметь в виду чувство уверенности после первого дня работы. 13 апреля 1945 года* Трумэн сказал репортерам: "Ребята, если вы можете молиться, то молитесь за меня сейчас. Когда они мне сказали вчера, что произошло, я почувствовал, будто луна, звезды и все планеты упали на меня"*19.

[* День, когда Трумэн стал президентом.]

Безусловно, подготовленность Эйзенхауэра к работе на посту президента была намного выше, чем Трумэна. Смерть Рузвельта вытолкнула Трумэна в совершенно новый мир, полностью чуждый ему. Эйзенхауэр же просто продолжал жить своей прежней жизнью, поскольку он уже давно привык к роли лидера, начиная с июня 1942 года, когда он прибыл в Лондон. В течение десяти лет у его локтя были помощники, а за спиной — советники. Он привык, что, когда бывал на людях, его всегда окружали репортеры, которые стремились сфотографировать его и записать каждое произнесенное им слово. Но самым важным, пожалуй, является то, что Эйзенхауэр привык внушать людям трепет, быть центром внимания и иметь власть, чтобы принимать решения.

Эйзенхауэр смирился с тем, что он был лишен многих обычных житейских удовольствий, но он также научился пользоваться преимуществами, которые давало ему его положение. За исключением посещения нескольких банкетов, устроенных частными лицами, он в течение десяти лет не был в ресторанах. Плотное расписание дня не позволяло ему расслабиться на длительное время и серьезно заняться чтением исторических книг, а это он очень любил делать. Он уходил в отпуск редко и на короткое время, брал с собой много работы и был готов к тому, что отпуск мог быть прерван в любой момент. Для того чтобы не занимать голову и время мелкими повседневными делами, он заставлял других выполнять эти дела за него. Он не одевался сам — эта обязанность лежала на его слуге Джоне Моани, который надевал на Айка нижнее белье, носки, ботинки, брюки, сорочку, пиджак и галстук. Эйзенхауэр не водил автомобиль, поэтому у него никогда не было необходимости заботиться о месте для парковки. Он даже не знал, как пользоваться телефоном с наборным диском. Он ни разу не заглянул в прачечную самообслуживания или в супермаркет. У него не было своей собственной чековой книжки, и он никогда не занимался своими финансами. Он держал деньги в руках только тогда, когда наступало время рассчитываться после окончания игры в гольф или в бридж. Он ненавидел проигрывать и совершенно не выносил, когда ему приходилось платить. Все приготовления, связанные с его поездками, за него всегда делали другие.

Эйзенхауэр был неплохо подготовлен и к восприятию физических нагрузок, накладываемых президентством. За три недели до выборов в 1952 году он праздновал свой шестьдесят второй день рождения. Несмотря на возраст, Эйзенхауэр отличался крепким здоровьем. Его вес — 175 фунтов — был всего на несколько фунтов больше, чем тогда, когда он играл в футбол в Уэст-Пойнте. Он был умерен в еде и питье и в 1949 году раз и навсегда бросил курить. Он регулярно занимался физическими упражнениями — или играл в гольф, или плавал в бассейне. У него был здоровый цвет лица, обычно покрытого загаром. Его прямая военная выправка убедительно свидетельствовала о хорошем физическом состоянии и крепком телосложении. Хотя он был среднего роста (5 футов 10 дюймов), но почему-то казался выше. Когда он шел, то выделялся среди других, и не только своей известностью, но и своей живостью. Он был настоящим кладезем энергии и тепла, которые ощущали все окружавшие его и передавались каждому из них. Его коллеги пользовались этим, по-видимому, неиссякаемым источником энергии, а его политические противники приходили от этого в замешательство.

Эйзенхауэр возбуждал энергию во многих людях. И те, кто хорошо его знал, и миллионы других, незнакомых, инстинктивно обращали на него свой взор как на человека, который знает, куда идти и что делать. Однако у Гарри Трумэна были сомнения: заслуживает Эйзенхауэр доверия или нет? Он был уверен, что Эйзенхауэр не сможет обеспечить компетентное руководство страной. Как бы ни был подготовлен Эйзенхауэр к тому образу жизни, который обусловлен характером должности президента, по мнению Трумэна, он совсем не был готов к выполнению той реальной работы, которая была необходима для решения самых разных вопросов. Рассуждая о проблемах, с которыми столкнется генерал, превратившийся в президента, Трумэн иронизировал в конце 1952 года: "Он будет сидеть здесь и говорить: "Сделайте это! Сделайте то!" И ничего не произойдет. Бедный Айк — это совсем не будет похоже на армию. Он будет крайне разочарован неудачей"*20.

Будет ли это Айк-победитель, способный решать проблемы управления страной одним мановением своей руки, или же это будет Айк-неудачник, узнавший, что он так ничем и не руководил, — вот вопрос, который ждал ответа.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ШАНС ДЛЯ МИРА

После того как Эйзенхауэр более месяца находился на посту президента, корреспондент газеты "Геральд трибюн" Роберт Донован на пресс-конференции задал ему вопрос: "Как вам нравится ваша новая работа?" Эйзенхауэр ответил, что никогда не говорил и никогда не думал, что будет любить ее. "Я полагаю, что это не такая работа, которая означает, что ее надо любить"*1.