Чтение онлайн

По пути в Овальный кабинет Эйзенхауэр сказал Страуссу: "Левис, я бы не ответил на этот вопрос таким образом". Вместо этого, по мнению Президента, Страусс должен был сказать репортерам: "Подождите показа кинофильма". Он имел в виду фильм, который КАЭ сделала о проекте "Браво". Эйзенхауэр подчеркнул, что не возражает против правды, но... "Пусть бы сначала все посмотрели этот фильм, — сказал он Хэгерти. — Цель фильма — дать каждому возможность оказаться в эпицентре взрыва". Позднее под влиянием Страусса он изменил свое мнение и не разрешил показывать фильм из-за опасения еще больше напугать людей*23.

Между тем дело Оппенгеймера приобрело широкую огласку. Комиссия, на которую Эйзенхауэр возложил обязанность провести расследование обстоятельств дела, сообщила, при голосах два — за и один — против, что, хотя Оппенгеймер и не проявлял нелояльности, у него "фундаментальные дефекты характера", поэтому она рекомендовала лишить его допуска к секретным работам. (Позднее КАЭ голосами четыре — за, включая и Страусса, один — против утвердила эту рекомендацию.) Публикация рекомендации комиссии соответствовала цели Хэгерти — превратить весь запал Маккарти в деле Оппенгеймера в газетные заголовки, и не более. Однако эта рекомендация положила начало раскола в американских научных кругах, которого так опасался Эйзенхауэр. Намерение Эйзенхауэра не обсуждать вопрос, связанный с усовершенствованием водородной бомбы, также встретили неоднозначно. Ему даже было брошено вздорное обвинение в антисемитизме, и сторонники Оппенгеймера утверждали, что Эйзенхауэр пошел на это только с единственной целью — умиротворить Маккарти. Эйзенхауэр был достаточно благоразумен, чтобы указать: он никоим образом не наказывает Оппенгеймера и ни в чем его не обвиняет, он только отделяет его от КАЭ. Он даже не был против того, чтобы Оппенгеймер продолжал участвовать в выполнении правительственной программы, если проект не секретный. "Почему бы нам не заинтересовать д-ра Оппенгеймера в проблеме обессоливания морской воды?" — спрашивал Эйзенхауэр Страусса в письме*24. Он был готов даже похвалить Оппенгеймера на пресс-конференции, хотя и в очень путаной форме: "Я знаю д-ра Оппенгеймера и, как и другие, восхищался им и уважал его за высокий профессионализм и технические достижения; и это есть нечто такое, через что надо пройти, неся то, о чем не следует говорить слишком много до тех пор, пока мы не знаем, какие могут быть ответы"*25. Закончилась пресс-конференция, завершилась серия испытаний "Кастл", слушания по делу "Армия — Маккарти" достигли своего пика, и общественный интерес к проекту "Браво" и его последствиям спал.

В течение всего периода проведения испытаний "Кастл" и обсуждения заявления о лишении Оппенгеймера допуска Эйзенхауэр жаловался, что манера, в которой проводятся слушания дела "Армия — Маккарти", отвлекает внимание общественности от реальных проблем. Но наибольшую выгоду от этого получил он. Он хотел, чтобы вопрос о "Браво" и дело Оппенгеймера находились как бы в тени, чтобы Маккарти не проявлял к ним особого внимания, — и все это ради того, чтобы лишь немногие заметили: весной 1954 года Соединенные Штаты под его руководством вступили в гонку с Советским Союзом по созданию водородного оружия, включая межконтинентальные ракеты. Эйзенхауэр принял важнейшие решения по этим наиболее критическим проблемам, причем сумел сделать это без привлечения к ним сколько-нибудь значительного внимания общественности. Ему даже удалось отстранить Оппенгеймера, не поставив вопрос о моральных аспектах создания водородной бомбы.

Эйзенхауэр, расстроенный отказом русских ответить положительно на его предложение "Атом для мира", целиком сосредоточился на вопросах, связанных с созданием водородного оружия. Оно стало краеугольным камнем его стратегии и оборонной политики. Оно дало ему возможность сократить расходы на оборону и в то же время повысить ядерную мощь, увеличив разрыв с русскими. Оно сделало возможным "Новый взгляд" — так называли программу Вильсона военные журналисты из отдела по связям с общественностью в Пентагоне, которая предусматривала сокращение обычных вооруженных сил, увеличение количества и мощности ядерного оружия и уменьшение затрат.

В основе структуры "Нового взгляда" была концепция развития стратегических военно-воздушных сил и значительного сокращения обычных — сухопутных и морских. Реализация этой концепции целиком зависела от опережения, достигнутого Соединенными Штатами, в наращивании ядерного оружия. Критики во главе с начальником штаба армии Мэттью Риджуэем возражали против такой структуры, считая, что из-за несбалансированности она вынуждает Америку становиться в позу — "все или ничего". Конечно, Риджуэй был прав, и Даллес подчеркнул это в своей речи, произнесенной в середине января, объявив, что Эйзенхауэр и Совет национальной безопасности приняли "основное решение": в будущем США будут противостоять любой возможной агрессии "всей мощью мгновенного ответного удара средствами и в местах по нашему собственному выбору". Эйзенхауэр, в ответ на просьбу прокомментировать это заявление, сказал, что Даллес "просто подтверждает то, что, по моему мнению, является фундаментальной истиной и не требует принятия какого-то особого решения; это просто фундаментальная истина"*26.

Но это только усложнило загадку, не пролив света на нее. Если американская политика заключалась в немедленном и массированном ответном ударе по Советскому Союзу, то что же тогда произойдет с властью, принадлежащей Конгрессу, объявлять войну? В марте Даллес дал объяснение: "Если русские нападут на одного из союзников Америки, то Президенту не придется идти в Конгресс за получением декларации об объявлении войны". Конгресс был недоволен этим заявлением, были недовольны и журналисты. В течение всей весны они оказывали давление на Эйзенхауэра, чтобы он дал разъяснение.

Он объяснил: "...имеется большая разница между актом войны и объявлением войны". Если бы ему пришлось иметь дело с советским нападением на США, "гигантским Пёрл-Харбором", он действовал бы безотлагательно, но также принял бы меры, чтобы собрать Конгресс как можно быстрее — ведь "в конце концов вы не можете вести войну без согласия Конгресса". Что же касается юридических и конституционных тонкостей, то Эйзенхауэр признал: "Я могу ошибиться, я не буду их оспаривать". В одном предложении Президент сказал о своих взаимоотношениях с Даллесом больше, чем могло быть написано на эту тему в целых томах: "Я хотел бы обсудить это с Фостером Даллесом, и после разговора с ним я буду уверен, что мы находимся в абсолютном согласии в понимании этого".

Суть вопроса заключалась вот в чем: журналисты хотели знать, что он имел в виду под словом "это". Если бы возникла война в Корее или американцы решили поддержать французов во Вьетнаме, то атомные бомбы были бы сброшены на Москву или на Пекин? "Еще ни одна война не велась так, как ожидали ее ведения, — ответил Эйзенхауэр. — Она всегда ведется по-другому". Избегая вопроса, что может дать массированный ответный удар в малых войнах далеко за пределами границ России или Китая, Эйзенхауэр вернулся к теме Пёрл-Харбора и вновь высказал предупреждение, что в век ядерного оружия внезапное нападение было бы ужасным. В этих обстоятельствах Президент, если не будет действовать безотлагательно, "в наказание не только должен быть смещен, но и повешен"*27.

Война, которая разгоралась во Вьетнаме, вывела вопрос о массированном возмездии из сферы академических рассуждений. Французы удерживали свои позиции, но с трудом. Париж устал от войны. Цена, которую уплачивали и деньгами, и жизнями, стала неприемлемой. Для американцев ситуация тоже была невыносимой. Продолжение тупикового состояния означало для Франции дальнейшее истощение ее ресурсов до такой степени, что она не смогла бы выполнять обязательства, вытекающие из ее членства в НАТО, а это для Эйзенхауэра всегда было вопросом наиважнейшим. Кроме того, французы требовали, чтобы американцы предоставили им больше денег и даже самолеты и солдат; одновременно они использовали вопрос о Европейском оборонительном сообществе, которое очень хотел создать Эйзенхауэр, для шантажирования Соединенных Штатов. Без получения поддержки в Индокитае, говорили французы, они не смогут ратифицировать Договор о Европейском оборонительном сообществе.

Поражение французов во Вьетнаме было бы хуже, чем продолжение тупикового состояния. Прежде всего это нарушило бы соотношение баланса сил в глобальном масштабе. Кроме того, следовало учитывать и политическое положение Республиканской партии. Главным лозунгом избирательной кампании Эйзенхауэра был отказ от политики сдерживания и замена ее политикой освобождения. Республиканцы находились у власти уже более года, и за это время им не удалось освободить от коммунистического рабства ни одной страны. В Корее они согласились на перемирие, которое оставило Северную Корею в руках коммунистов. Эйзенхауэр остро чувствовал, что пока самым популярным его поступком оставалось заключение мира в Корее, но он также прекрасно знал, что ораторы от Республиканской партии требовали, начиная с 1949 года, ответа на вопрос: "Кто потерял Китай?" Могли он допустить, чтобы демократы задавали вопрос: "Кто потерял Вьетнам?" Он заявил своему Кабинету, что не может этого допустить.

Очевидным выходом из этого затруднительного положения была бы победа французов, но как одержать эту победу без участия в боевых действиях американских авиации и солдат? Эйзенхауэр не собирался ни при каких обстоятельствах снова посылать американские войска на Азиатский континент, да еще менее чем через год после подписания соглашения о перемирии в Корее. Даже если бы он захотел это сделать, хотя программа "Новый взгляд" исключала такую акцию, он не смог бы по простой причине — не было войск.