Чтение онлайн

«А что тебя удивляет? – спрашивал сам себя Светлов. – Кто к нам с чем зачем, тот от того и того. Тогда что же будет с нами?» – неминуемо задавался он вопросом. А так как на вопрос этот не было никакого толкового ответа, приходилось пить. И не просто пить, а бесконечно что-то отмечать. И покупать джип. И жене тоже джип. И дом, в котором хоть иногда ему улыбалась любовь по имени Маша с такими Лидкиными глазами, что хотелось целовать их и целовать. И ждать того неотвратимого и беспощадного – стук, который уже раздался во множестве домов, – которому открыли множество дверей. Павел боялся, очень боялся расплаты. Он чувствовал, что набрал в кредит уже слишком много, и проценты капают, а отдавать-то чем? Чем можно расплатиться с тем, для кого деньги не играют никакой роли? Но человек ко всему привыкает, и Павел привык бояться и ждать. Зато теперь, лежа в безукоризненной тишине медицинской палаты, он чувствовал, что бояться ему больше нечего. Его час настал и прошел. Все уже случилось, все вполне достойно задумано и не менее достойно исполнено. Он может только чувствовать, как кто-то иногда, изредка держит его за руку. Еще – как ему меняют белье и, кажется, иногда моют. Павел мог чувствовать, как болит от бесконечного лежания тело, но двигать этим телом он не мог. Ему хотелось думать, что за руку его держит жена Лида, а моет, напротив, кто-то неизвестный. Но понять, как это все есть на самом деле, он не мог. Павел старательно пытался открыть глаза, ведь несколько раз же у него получалось. Но это было сложно, требовало неописуемых усилий, и хватало его максимум на минуту. Впрочем, что такое минута, и чем она отличается от трех часов, он сейчас тоже сказать не мог. Время слилось для него в одну большую кашу, в которой он завязал, как в зыбучих песках. Время не имело структуры. Не определялось рассветами, которых он не видел, и закатами, которые тоже в его безмолвном мире никак себя не проявляли. Единственное, что было позволено Павлу, – это думать. И он занимался этим постоянно, вспоминал свое детство, брата Сашку, от которого он все время пытался сбежать и уйти в Антарктиду. Вспоминал Лидку, не ту, сегодняшнюю крашеную блондинку со злым взглядом, а Лидку Захарову, веселую бессовестную оторву, которая сидела на задней парте, ходила в короткой юбке, вечно нарывалась на вызовы к завучу и получала «неуды» по поведению. С тех самых пор, как они впервые поцеловались на школьном чердаке, ни одна женщина не вызывала такого жгучего интереса и порой такой ярости, как его жена. Кто бы мог подумать, что они будут жить ТАК! Любопытно, как Лидка поступит теперь? Наверное, бросит его. Не сразу, через какое-то время, если он, конечно, не помрет тут, так и не вынырнув наружу из этого озера безмолвия. Поначалу, конечно, будет корчить из себя примерную жену, сидеть у его кровати, возить ему апельсины, которые ему все равно никак не съесть. Сколько пройдет времени, прежде чем она оставит около него какую-нибудь сиделку за три копейки и пойдет строить свою жизнь? Теперь так, как хочется ей. Кто ее теперь удержит и чем?

«Это надо ж было именно сейчас оставить дома сто пятьдесят штук!» – про себя воскликнул Павел. Обычно он хранил деньги только в депозитарных ячейках, на крайний случай в акциях предприятий энергетического сектора, но тоже в тех же ячейках. И надо ж было случиться, что именно теперь, буквально накануне аварии, он достал эти деньги, чтобы выкупить один очень интересный участочек земли. Назавтра денег бы в доме не было, а сегодня у Лидки развязаны руки. Впрочем, все-таки это даже хорошо, что они не будут ни в чем нуждаться, подумал он. Главное, как же Машка-то все это перенесет. А если Лидка притащит в дом мужика? Как он отнесется к его принцессе? От всех этих мыслей Павел уставал ничуть не меньше, чем от трех часов в спортзале, если бы он их там проводил. Когда-то он пытался заниматься своим здоровьем, а потом, со временем, страх поглотил все благие начинания. Какой смысл качать штангу, если согласно божьему промыслу тебе непременно на голову свалится кирпич. Или случится что-нибудь не менее неприятное, а еще хуже, если не с тобой, а с кем-то из близких. Павел видел и такое, ставил галочки. В его статистике галочек уже было проставлено немало, случаи были самые разные. Так что здоровьем Паша не занимался, все больше пил.

«И ведь как я думал, так все и произошло!» – присвистнул он восхищенно. В уме, конечно. Вся Пашина жизнь теперь происходила в уме. И еще немного в тактильных ощущениях. Он теперь стал ярко выраженным кинестетиком, он мог, например, почувствовать, что к нему прикасаются. Держат за руку, переворачивают, делают укол. Ощущения были слабыми, эхообразными, но, когда это происходило, Павел изо всех сил старался подать хоть какой-то знак, маленький сигнал SOS, выпустить сигнальную ракету. Но что он мог – ничего! И он падал духом, когда понимал, что, кто бы там ни был рядом с ним, он сам теперь живет в зазеркалье, из которого никак не достучаться до такой близкой и совершенно недоступной реальности.

«Лучше бы я умер! – думал он. – Что это за кома, черт возьми, если я не могу в нее толком провалиться. Какой-то кошмар».

«Но ты жив, а Степанов – нет», – ответил ему низкий голос в его же голове. Павел усмехнулся. Вот, уже разговариваю с самим собой. Приятно поговорить с умным человеком.

«А я вовсе не уверен, что Степанов умер», – капризно возразил Павел самому себе.

«Ты уверен, – ответил голос. – Ты помнишь, как раздался удар?»

«Да-да, не надо. Я все помню, – вздохнул он, отмахиваясь от воспоминаний. – Но еще неизвестно, что лучше. Разве можно то, что стало со мной, считать удачей?»

«Ты жив, и ты знаешь – почему», – ответил голос со всей невозмутимостью, на которую только был способен голос, порожденный его же, Павловым, сознанием.

«И почему?»

«Ты знаешь», – повторил голос. Павел помолчал (оказывается, мысленно тоже можно помолчать). Потом вздохнул и подумал, что да, он действительно знает, почему он остался жив. Однако теперь он не уверен, что рад этому. Да, он боялся смерти, а еще больше неизвестности, которая маячила перед ним все эти годы. Но теперь он знал, что это не лучший выход из положения – лежать вот так, пока тебя, возможно, бросает жена, когда твой ребенок живет, не зная тебя, и ты не можешь его увидеть. Что в этом хорошего? Может быть, было бы лучше тоже шарахнуться о столб и, все – длинная линия на мониторе? Павел лежал и размышлял, и чем больше он думал, тем больше понимал, что никак не может, сколько ни старайся, найти в себе хоть крошечную каплю сил, чтобы порадоваться тому, что он оказался жив. Нет, это не благо – это и есть наказание, хуже которого нельзя придумать ничего.

Жанна не любила глубоко погружаться в личные взаимоотношения с родственниками пациентов, какими бы симпатичными они ни казались. Известное дело, что в практике каждого врача, особенно хирурга, что имело место в Жаннином случае, случаются всякие неприятные вещи. Бывает даже и так, что пациент, как ты его ни режь, сколько послеоперационных мероприятий ни проводи, а все ж таки исхитряется да и отбрасывает коньки. Никакой совести и уважения к чужому труду! И надо выходить к людям со скорбным лицом, кивать, вздыхать, причмокивать и говорить:

– Мы сделали все, что могли.

– Но как же, доктор?.. – будут спрашивать они.

– Да, да. Медицина оказалась бессильна. Мне очень жаль.

А после этого нужно спокойно идти себе в ординаторскую и пить чай. Может быть, даже травить анекдоты. Потому что доктор – он тоже человек и на работе ему требуется время, чтобы расслабиться и почувствовать себя живым. Иначе это будет не жизнь, а одна сплошная многопрофильная областная больница.

Но что ты сделаешь, если уже успела подружиться, предположим, с братом усопшего. Или не усопшего, но старательно саботирующего все медицинские усилия пациента. И ты, к примеру, должна сообщить родственнику, что пора забирать несознательного больного восвояси, ибо родимое государство сделать для него уже больше ничего не может. И не хочет. Представила? И вот тут ты уже не можешь пойти в ординаторскую пить чай и печатать истории болезней. Потому что тот самый брат (внук, муж, сват) уже сидит в твоей ординаторской и рыдает в три ручья. И просит сделать хоть что-нибудь. А ты уже привыкла к нему, симпатизируешь и даже, через слово, случайно называешь его Ёжиком. Нет, это не вариант. Жанна крайне отрицательно относилась к неуставным отношениям с родственниками пациентов. И это были не просто слова, а очень конкретные дела. Вот уже много лет на все вопросы со стороны близких пациентам людей о том, что она, к примеру, делает вечером после дежурства и любит ли она, как вариант, сухой мартини, Жанна стабильно отвечала, что после дежурства она садится на метлу и улетает в ночное небо на промысел. Потому что это она днем – врач, а ночью – дух бестелесный, ищущий жертву среди человечества. А пьет она только кровь младенцев. Поэтому теперь перед Жанной стоял мучительнейший вопрос, традиционный для Руси-матушки: что делать?! Больше месяца Жанна провозилась с по-прежнему пребывающим в коме Светловым, и особенных прогнозов на его чудесное выздоровление не было. То есть что там особенных – никаких не было.

Чудом было уже то, что он вообще выжил. И это самое чудо было делом рук какого-то безвестного супермена или, может быть, человека-паука. Потому что как еще объяснить, что он остался жив, если по записям, сделанным врачами «Скорой» на месте ДТП, пациент Светлов валялся в разломанном и разрезанном автогеном джипе в совершенно дохлом состоянии, но при этом обколотый хорошо подобранными препаратами противошокового действия. Откуда вообще, черт возьми, там на дороге взялся какой-то врач, который вколол пациенту Светлову промедол и преднизолон, а также вызвал «Скорую»? А потом скрылся в неизвестном направлении, сославшись на недосуг и недостаток времени. Продиктовал только, что куда вколол, и исчез, как и положено Бэтмену, не оставив координат. Человек – летучая мышь, говорю вам! Если бы не Бэтмен, Жанна не имела бы всех этих проблем по вопросу «что делать?» с родственниками Светлова.

За месяц с лишним Павлу Светлову собрали воедино все, что можно было собрать. Заживили (навскидочку) переломы на руках-ногах-спине-лодыжке-ключице, проанализировали синусовые ритмы, поняли, что, возможно, мозговая активность и не утрачена. За это время Жанна, как лечащий врач, успела перезнакомиться и даже немного погрузиться во все сложные хитросплетения родственного узла, завязанного вокруг пациента. Больше всего Жанну «радовала» жена Светлова, красотка, появлявшаяся в больнице каждый день, стабильно в десять утра, к обходу, сующая персоналу деньги и провизию, требующая отчета – в общем, напрягающая всех и вся. Откуда берутся такие властные и самоуверенные красотки, Жанна не знала, но про себя подумывала, что и ей бы неплохо поступить на такие курсы. Потому что, когда Лидия Светлова требовала отчета у самой Жанны, сколько бы раз ей ни хотелось ее послать, каждый раз врач по каким-то необъяснимым причинам пасовала и этот самый отчет предоставляла. Причем не формальный, а самый что ни на есть документальный, с фотографиями и графиками ЭКГ и научно-популярными рассказами. Разве что цветные картинки не рисовала. Еще в самом начале, когда отношения только формировались и надо было жестко указать на место светловской жене, у Жанны это как-то плохо получилось. Хотя обычно она отбивала любые мячи.

– Вы наш лечащий врач? Сашка вас описал очень близко к оригиналу, – деловито спросила жена Светлова, выловив Жанну в коридоре и проведя опознание. Кажется, это был третий или четвертый день после госпитализации ее мужа.

– Допустим, я врач, – строго ответила Жанна. – Что значит – описал меня и кто такой Сашка?

– Сашка – брат моего мужа, такой дундук в сером костюме. Он сказал, что вы молодая и строгая. И высокая. С очень приятным лицом. Про лицо – дело вкуса, а в остальном совпадение полное, – бесцеремонно пояснила эта особа.

– И что вы хотите от меня? – усмехнулась Жанна. То, что «дундук» в прекрасном сером костюме сказал, что у нее приятное (нет, ОЧЕНЬ приятное) лицо, почему-то моментально подняло Жанне настроение. Может быть, потому что и сам «дундук» был очень даже ничего.

– Что с моим мужем? Он придет в себя? – строго вопросила Лидия.

– Сейчас мы ждем положительных изменений, но пока сказать трудно, – начала было читать привычный текст Жанна, но Светлова перебила, поведя строптиво плечами.

– Какие изменения нам нужны? Чего мы вообще ждем?