Чтение онлайн

Карл Радек в своем выступлении в суде 24 января дополнил сообщение Пятакова рассказом о том, как эта встреча замышлялась, и привел некоторые подробности состоявшегося разговора. На следующее утро факт полета Пятакова в Норвегию подтвердил и допрошенный в качестве свидетеля бывший корреспондент газеты «Известия» в Германии Д. П. Бухарцев, якобы принимавший участие в организации данной встречи.

Однако в то самое время, когда Бухарцев давал свои показания, вокруг всей этой истории разразился скандал, поставивший организаторов процесса в весьма затруднительное положение. В тот день в норвежской печати было опубликовано заявление директора аэропорта Хеллер в Осло Гулликсена, который сообщил, что в декабре 1935 года на аэродроме не совершал посадки ни один иностранный самолет, а единственный приземлившийся норвежский самолет пассажиров на борту не имел.

Это был прокол похуже эпизода с гостиницей «Бристоль» на предыдущем процессе. Там хотя бы все произошло уже после завершения суда, а здесь в самый его разгар. Кроме того, ошибку одного человека (С. Э. Гольцмана) еще можно было как-то объяснить, но сейчас уже трое подсудимых упомянули о событии, которое, как теперь оказалось, просто не могло иметь места.

О разоблачениях норвежской печати сообщили все основные иностранные средства массовой информации, и совсем никак на это не отреагировать было невозможно. 27 января после окончания допроса подсудимых и свидетелей Вышинский сообщил, что у него есть дополнительные вопросы к Пятакову. Заявив, что хочет проверить достоверность показаний Пятакова о встрече с Троцким, Вышинский попросил его подтвердить свой перелет в Норвегию и факт посадки на аэродроме в Осло.

Пятаков подтвердил, после чего Вышинский попросил суд приобщить к делу справку, полученную от консульского отдела Наркомата иностранных дел, в которой говорилось, что согласно справке, представленной Полномочным представительством СССР в Норвегии, «аэродром в Хеллере, около Осло, принимает круглый год, согласно международных правил, аэропланы других стран» и что «прилет и отлет аэропланов возможен и в зимние месяцы» {234} .

Конечно, этот аргумент выглядел довольно жалко, тем более, что 29 января 1937 года все тот же Гулликсен в интервью правительственной газете «Арбейдсрбладет» уточнил, что ни один иностранный самолет не приземлялся в аэропорту Хеллер не только в декабре 1935 г., но и вообще в период с 19 сентября 1935 года по 1 мая 1936-го.

«Кажинный раз на евтом самом месте!» — так язвительно прокомментировал историю с мнимым перелетом Пятакова главный враг Сталина Троцкий.

Какова же мера ответственности Ежова за случившийся провал, поставивший под сомнение не только обвинения в адрес Троцкого (которым Сталин придавал очень большое значение), но и процесс в целом. В своей вышедшей в начале 50-х гг. на Западе книге «Тайная история сталинских преступлений» бывший резидент НКВД в Испании А. М. Орлов, ссылаясь на начальника Иностранного отдела ГУГБ НКВД А. А. Слуцкого, будто бы сообщившего ему подробности этой истории, утверждал, что идею встречи Пятакова с Троцким в Норвегии навязал чекистам сам Сталин. И он же, после того как выяснилось, что длительное (не менее двух суток, исходя из расписания поездов) отсутствие Пятакова в Берлине легко может быть немцами опровергнуто, предложил использовать в качестве транспортного средства самолет, что давало возможность Пятакову обернуться за одну ночь {236} .

Однако версия Орлова вызывает серьезные сомнения. Во-первых, опровержение Германии, если бы таковое последовало, легко было проигнорировать, поскольку на процессе ее собирались изобразить заинтересованной стороной. Но самое главное — невозможно представить, чтобы вождь стал так раскрываться перед подчиненными, побуждая их к прямой фальсификации следствия — это было совершенно не в его стиле.

Остается констатировать, что имеющиеся в распоряжении материалы не дают ответа на вопрос, как это могло случиться. Можно лишь предположить, что произошло какое-то рассогласование в работе Секретно-политического отдела, руководившего следствием, и Иностранного, призванного обеспечивать своих коллег необходимой информацией по зарубежным эпизодам.

Пытаясь реабилитировать себя в глазах вождя, Ежов несколько раз направлял ему подборки материалов заграничной печати, в которых обсуждалась возможность реальной встречи Пятакова и Троцкого в Норвегии, и, судя по дальнейшему развитию их отношений, Сталин в конце концов простил своему верному соратнику допущенную оплошность.

После завершения процесса «параллельного троцкистского центра» пришло время вернуться к вопросу о бывших лидерах «правой оппозиции» — Бухарине и Рыкове. По распоряжению Сталина всем членам и кандидатам в члены ЦК ВКП(б), в том числе и Бухарину, начали присылать в качестве материалов к будущему пленуму протоколы допросов находящихся под арестом бывших троцкистов и правых оппозиционеров. Они признавались в разных контрреволюционных замыслах и преступлениях, а заодно сообщали, что вся эта деятельность осуществлялась либо по прямым указаниям Бухарина, Рыкова и покойного Томского (правые), либо в тесном контакте с ними (троцкисты).

Показания, вспоминала впоследствии жена Бухарина, были хорошо срежиссированы, не противоречили одно другому. «Здорово состряпано! — сказал Бухарин, ознакомившись с первыми из них, — если бы был не я, а человек незнакомый, я бы всему поверил» {237} . На это и был расчет. В оставшееся до очередного пленума время члены ЦК должны были окончательно убедиться в справедливости выдвинутых против Бухарина и Рыкова обвинений и без колебаний принять все необходимые решения.

В начале января 1937 года членам ЦК были разосланы показания К. Б. Радека, обвинившего Бухарина, Рыкова и Томского в причастности к убийству Кирова. Ознакомившись с ними, Бухарин 12 января направил в адрес ЦК ВКП(б) заявление, в котором решительно опроверг их как вымысел и клевету. На следующий день, по поручению Сталина, Ежов организовал Бухарину очную ставку с Радеком и В. Н. Астровым, бывшим учеником Бухарина в Институте красной профессуры, осужденным в 1933 г. по делу так называемой «антипартийной группы правых («бухаринская школа»)» и с того же времени являвшегося секретным сотрудником НКВД. Астров был особенно активен, он не только повинился в различных контрреволюционных преступлениях, но и сообщил, что зимой 1930/31 г., выступая на одном из совещаний своих единомышленников, Бухарин в связи с ожидаемыми (из-за коллективизации) восстаниями в деревне, к которым должно присоединиться и городское население, призывал своих соратников сплотить ряды и стать во главе этих восстаний.

В ноябре 1932 года при встрече с ним, Астровым, Бухарин будто бы попросил его как можно тщательнее законспирироваться и заняться подготовкой убийства Сталина {238} . («Разоблачения» Астрова произвели на Сталина, присутствовавшего вместе с другими членами Политбюро на очной ставке, настолько благоприятное впечатление, что вскоре тот был освобожден, получил в Москве квартиру и работу и, дожив до преклонного возраста, смог поделиться в прессе воспоминаниями о событиях тех лет {239} ).

Подтвердил свои показания и Радек, заявивший, что в первые дни после убийства Кирова Бухарин, видя, что всех, причастных к данному преступлению, арестовали, сомневался, стоит ли делать ставку на террор, но, посовещавшись со своими единомышленниками, будто бы заявил, что нельзя отступать перед первой неудачей и что надо от партизанщины переходить к серьезной продуманной борьбе {240} .

А тем временем Бухарину продолжали доставлять на дом (на работу в редакцию «Известий» он ходить перестал) очередные протоколы допросов, в которых прежние и новые подследственные обвиняли его во всех возможных грехах. Начитавшись этих обвинений, он однажды чуть было не решился на самоубийство. А. М. Ларина вспоминала, как в один из дней, зайдя в комнату мужа, увидела его сидящим за столом с револьвером в руке. Но Бухарин сказал ей, что не смог застрелиться, представив, как она увидит его, бездыханного, с кровью на виске. «Пусть уж лучше это произойдет не на твоих глазах», — добавил он.

Но если самоубийство отпадает, тогда нужно защищаться, тем более что в своем стремлении убедить членов ЦК в виновности Бухарина и Рыкова Сталин довольно опрометчиво приоткрыл «кухню» следственной работы. Хотя, как пишет А. М. Ларина, показания и были хорошо срежиссированы, но уже присланные протоколы допросов изменить было невозможно, по мере же развития следственного процесса общая концепция обвинения неизбежно претерпевала какие-то изменения, и не все из ранее полученных и уже разосланных членам ЦК показаний укладывались в эту измененную концепцию. Кроме того, и среди арестованных, дававших под воздействием подручных Ежова те или иные показания, не все одинаково заботились о достоверности и логичности собственных «признаний», им эта роль была навязана, и они отрабатывали ее настолько формально, насколько это было возможно. Следователи, конечно, старались, чтобы добываемые ими сведения выглядели достоверно, однако полностью учесть все возможные подводные камни, особенно при описании событий пяти-семилетней давности, было очень сложно. Ну а руководителям следственного аппарата и самому Ежову, получающим ежедневно множество протоколов от разных следователей и вынужденных сводить их воедино, при заданном темпе работы и вовсе было невозможно делать это совсем без огрехов.