Фабрика кроликов
Шрифт:
– Я устала посещать родительские собрания в качестве учительницы, – пожаловалась Джоанн. – Я хочу на них присутствовать в качестве матери. Всю дорогу домой я молилась, и знаешь что? Я въехала в ворота ровно в одиннадцать минут двенадцатого! Представляешь? Сразу четыре туза на приборной панели! Лучшей комбинации и не придумаешь, а значит, Господь приготовил мне сюрприз.
– Наверное, ты выиграешь в лотерею, – не открывая глаз, пробурчал я.
– У меня овуляция, и я подумала, не устроит ли мне один парень, высокий и красивый, сеанс большой и страстной любви…
– Завтра, – зевнул я. – Утром.
– Знаешь, выигрыши в панельно-приборный покер назавтра недействительны, – объяснила Джоанн.
Объяснения ее пропали втуне.
– Потом. Пенис крепко спит.
– Ничего, у меня в запасе несколько штучек, от которых он мигом проснется.
И он действительно проснулся. На следующий день Джоанн сообщила, что я несколько раз отключался в самый ответственный момент. Я сконфуженно бормотал «Такое больше не повторится».
– Не извиняйся, – смеялась Джоанн. – Все было так необычно. Совершенно новые впечатления. И главное, ты не пыхтел. Только храпел.
Я до сих пор верю, что Господь общается с нами посредством приборной панели, однако в ту ночь четыре туза, по-видимому, действительно означали выигрыш в лотерею.
Я припарковался, выключил зажигание, и зеленоватый стрит растворился в ночи. По дороге к крыльцу я застукал себя за пением «Эй, старушка Миссисипи». [10] С детства люблю эту песню и всякий раз, когда моя задница в опасности, вдохновенно вывожу «Всему конец приходит», наивно полагая, что пою негритянский религиозный гимн. Ситуация прояснилась на третьем свидании с Джоанн. Мы были у нее дома, в кухне, под разговоры о том о сем готовили спагетти, когда из стерео вдруг донеслось «Эй, старушка Миссисипи». Будь я в тот момент с любой другой женщиной, я бы просто тупо сидел и слушал, но присутствие Джоанн меня раскрепостило – я схватил шумовку, вообразил, что это микрофон, и вложил в пение все свои способности, заведомо ограниченные расой и социальным происхождением.
10
«Old Man River» – песня от лица негра, который плывет по реке Миссисипи
– А вот теперь детектив Ломакс открылся мне с совершенно неожиданной стороны. – Джоанн, смеясь под собственные аплодисменты, поцеловала меня в щеку. – Оказывается, детектив Ломакс любит музыку из телешоу.
Вот так запросто, будто мы сто лет женаты и чмокаем друг друга по поводу и без, Джоанн поцеловала меня впервые. Моя виртуальная апробационная карточка обогатилась виртуальной же галочкой, и я стал гадать, приведет ли означенный чмок к страстным поцелуям в спальне, каковые были моей программой-минимум с первого дня. Несколько секунд мне понадобилось на то, чтобы спуститься с небес и вспомнить: за поцелуем следовал некий комментарий.
– Ты сказала «телешоу»?
– Ну да. Это песня из шоу «Плавучий театр». Стихи Оскара Хаммерштейна, музыка Джерома Керна. Если ты будешь хорошим мальчиком и доешь спагетти до конца, я куплю тебе диск.
В глазах моих зиял культурный вакуум.
– Так это песня из шоу?
– Не волнуйся, – успокоила Джоанн. – Если ты хорошо исполняешь песни из шоу, это еще не значит, что ты голубой.
Она выключила газ под кастрюлей, отняла шумовку и поцеловала меня по-настоящему. А через несколько минут предоставила мне возможность доказать, до какой степени гетеросексуальным я бываю при благоприятных обстоятельствах.
Теперь мне некому доказывать традиционность собственной ориентации, и я могу петь что угодно. Правда, непросто смириться с фактом, что мой отец, дуэтом с телевизором распевающий «О'кей оби», умудрился проморгать такого гения, как Хаммерштейн, и в то же время восхищается строками типа: «С лучшим другом моим убежала жена. Как я буду скучать по тебе, старина».
Я отпер входную дверь. На диване валялся Андре. Он вытянул лапы, выгнул спину – видимо, собирался проснуться.
– Давай-давай, – подбодрил я. – Мне еще нужно позвонить.
Андре уловил первую половину выражения «давай-давай» и снова отключился.
Звонить Терри домой было уже поздно, но я знал: он проверит автоответчик прежде, чем опрокинет первую чашку кофе. Поэтому я наговорил ему сообщение, содержащее ключевые моменты разговора с Большим Джимом – начиная с мнения последнего о смысле среднего пальца во флипбуке и заканчивая мотивами Дэнни Ига, тянущими на миллиард баксов.
– Да, вот еще что, – произнес я, повесив трубку, – какой-то отморозок заказал моего брата Фрэнки. Но это моя и только моя проблема.
Я открыл холодильник и глотнул апельсинового сока прямо из пакета. Толика глюкозы гарантирует мне бодрствование минут на десять, зато потом я отъеду быстрее, чем австрийская команда бобслеистов. Нужно продержаться ровно столько, чтобы успеть перечитать письмо Джоанн.
Я открыл дверь и, прежде чем выпустить Андре во двор, велел: «Не бавься!» Андре знает эту команду. В более полной версии она звучит примерно так: «Не вздумай вынюхивать белок и вообще не давай воли инстинктам. Сделал дело – и домой».
Я разделся до трусов, приставил электрическую «Орал-Би» к зубам на двенадцать секунд вместо настоятельно рекомендованных ста двадцати и занялся своими делами. Андре ждал под дверью. Я впустил его, закрылся, выключил телевизор, взял из деревянной шкатулки Письмо Номер Один и забрался под одеяло.
Глава 22
Это первое письмо занимает семнадцать страниц. Настоящая эпическая поэма. Оно намного длиннее последующих. Заряда глюкозы хватит в лучшем случае на пару страниц. Но я жаждал снова ощутить связь с Джоанн. Пожалуй, отчасти и потому, что сегодня я встретил – о'кей, назову вещи своими именами – и мысленно раздел даже не одну, а двух женщин: Эми Чивер и Дайану…
Господи, забыл фамилию Дайаны! Неудивительно – нам, копам, приходится обрабатывать тысячи мегабайт информации. Впрочем, на кой черт мне ее фамилия? Она же не подозреваемая в убийстве, мне не отчет о ней писать на имя Килкуллена…
«Итак, Ломакс, кого вы подозреваете в убийстве?»
«Дайану, сэр».
«Что, просто Дайану?»
«Черт меня дери, если я помню ее фамилию; помню только, что она носит стильные часы с Кроликом Трынтравой».
«Вы уволены, Ломакс».
«Спасибо, сэр. Могу я теперь спокойно прочитать письмо моей покойной жены, сэр?»
Я вытащил из конверта школьную тетрадку.
Мой дорогой Майк!
Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя.
Хорошее начало, не находишь? Несколько недель я пыталась написать это письмо, но каждый раз выходило либо тоскливо, либо с надрывом, либо вовсе глупо. Ты не поверишь: первые десять черновиков начинались словами «Когда ты прочтешь эти строки, меня уже не будет в живых». Логичнее было бы написать: «Когда я закончу это письмо, я умру». Я порвала столько черновиков, что начинаю каяться в гибели огромного количества деревьев.
К черту деревья! К черту стиль! Клянусь, больше не стану переписывать.
Я решила писать тебе, когда проходила сеансы химиотерапии. Много месяцев меня накачивали специальным ядом, пока я не ослабела и не облысела и вообще не стала чучелом, недостойным быть твоей женой. Врачи говорят, что это единственный способ уничтожить еще более страшный яд, разрушающий меня изнутри. Но в тот день, лежа на столе, я поняла: химиотерапия не поможет. Победу одержит рак.
Не пытайся возражать – раз ты читаешь это письмо, значит, я действительно умерла и соответственно выиграла спор.
Помнишь, как ты отреагировал, когда я рассказала тебе про опухоль? Твои первые слова были: «Ты справишься, малышка». Что ж, если я действительно справлюсь, я зацелую тебя до потери пульса и сожгу это письмо. Однако моя мама не справилась, не справилась и тетя Лил; после стольких месяцев в больнице, после облучения и химиотерапии я склонна считать стакан наполовину пустым.
У женщин страхи совсем не те, что у мужчин. Мои же страхи здорово отличаются от страхов, свойственных большинству здравомыслящих женщин. Не смейся, пожалуйста, ибо сейчас я больше всего боюсь одного (если, конечно, не считать дня, когда меня положат в ящик, ящик опустят в яму, а яму засыплют грязью): я боюсь, что, когда меня не станет, ты обо мне забудешь.
Знаю, знаю – звучит глупо. Более того: слышу, как ты вскидываешься: «Джоанн, ты сума сошла! Разве я могу тебя забыть?»
Когда умерла моя мама, мне было четырнадцать; хотя я знала маму целых четырнадцать лет, сейчас я с трудом припоминаю ее лицо и жесты. Ты же знал меня всего семь лет. Конечно, у тебя останутся мои фотографии да еще кошмарное видео со всех Хэллоуинов, которые мы отмечали у Большого Джима, но мне хочется, чтобы у тебя было кое-что еще. Мое сердце. Моя душа. Моя суть.
Если я просто сейчас напишу то, что чувствую, если выплесну на тебя свою тоску, ты не сможешь забыть меня, даже если захочешь. Поэтому я буду писать тебе письма, пока в силах оформлять мысли в слова. Это – первое. Вскрывай по одному в месяц. Не вздумай прочитать все сразу – я хочу растянуть твои воспоминания во времени. Я хочу, чтобы ты по-прежнему ждал встреч со мной, весточек от меня – словом, хочу еще побыть в твоих мыслях и в твоем сердце.
Внутренний голос говорит, что с моей стороны так мучить тебя эгоистично, некрасиво и вообще на меня не похоже. Но второй внутренний голос (тот, что уверен: девушке не зазорно жалеть саму себя), второй внутренний голос возражает: «Не волнуйся о Майке. Он справится с горем, хотя бы и протяженным во времени. Он крутой коп. Он никогда не унывает, он гнется, но не ломается. Вот он какой. Пиши, раз тебе от этого легче, и не заморачивайся».
Я только что перестала писать, нажала «Печатать» и прочла написанное. Что за чушь! Хочется порвать листок – еще сильнее хочется, чем оторвать от руки капельницу. Вот так со мной всегда – именно на этой стадии я рвала предыдущие письма. Но я знаю: если поддамся своим чувствам, то вернусь к отметке «ноль». День же, когда я не смогу больше писать, недалек, и что у меня (у тебя) тогда останется? Ни-че-го. Прошлой ночью я задавалась вопросом, не возненавидишь ли ты меня за такие письма. И пришла к выводу, что тебе будет приятнее делить со мной мои мрачные мысли и боль, чем делить со мной пустоту. Надеюсь, я не ошибаюсь.
С чего же начать? Во-первых – и в-главных, – прости меня за то, что я не родила тебе ребенка. Знаю, ты другие слова хочешь услышать, так что не стану развивать эту тему. Впрочем, есть у меня одна мысль, почти позитивная: возможно, Господь не желал, чтобы у нас с тобой был ребенок. Конечно, у тебя не останется осязаемой, одушевленной частички твоей Джоанн, которая (частичка) будет любить тебя больше всех на свете. С другой стороны, в мире будет меньше одним несчастным ребенком, рано оставшимся без матери. Если бы родился маленький Брэд, его навязчивой идеей стала бы безвременно почившая мама… Боже, до какой слюнявой чепухи я опустилась! Можешь порвать эту страницу, разрешаю.
А помнишь, как мы познакомились? Я тогда, наверное, страниц сто дневника исписала. Я писала о невероятном происшествии в кафе. Я писала о бедном мистере Флоресе, потому что знала: больше никто ни словом не упомянет об очередном наркомане, убитом во время очередного ограбления. А еще я писала о доблестном полицейском из убойного отдела, который сначала взял у меня показания, а потом купил мне кофе, потому что мой кофе во время перестрелки разлился мне на юбку.
Тот дневник я сожгла несколько недель назад. Да, я бы хотела, чтобы ты прочел некоторые выдержки из него, но только некоторые. Потому что почти все записи исходили глухим отчаянием. Бесплодие сделалось моей навязчивой идеей, и слишком часто я прибегала к дневнику, пытаясь облегчить душевную боль. Не желаю, чтобы после моей смерти ты принял на себя все мои страхи и весь мой гнев. Однако страничку, где зафиксирован наш с тобой первый разговор, я сохранила. Вот он, разговор. Слово в слово.