Чтение онлайн

– А в чем дело? Каковы симптомы?

– Очень тревожные: все, что говорит Завадский, кажется мне разумным…

Завадскому дают награды не по заслугам, а по потребностям. У него нет только звания «Мать-героиня».

Во время сложной репетиции одному из актеров никак не удается справиться с ролью. Завадский с воплем: «Пойду и повешусь!» – выбежал из зала. Все, кроме Фаины Георгиевны, заволновались. Раневская успокоила коллег:

– Не волнуйтесь. Он вернется… сам. Дело в том, что в это время Юрий Александрович всегда посещает т-туалет.

Раневская называла Завадского маразматиком-затейником, уцененным Мейерхольдом, перпетуум-кобеле.

Когда у Раневской спрашивали, почему она не ходит на беседы Завадского о профессии актера, Фаина Георгиевна отвечала:

– Я не люблю мессу в бардаке.

В «Шторме» Билль-Белоцерковского Раневская играла «спекулянтку». Текст она сочинила сама – автор разрешил. После сцены Раневской – овация. «Шторм» долго шел в разных вариантах, но однажды Завадский ее «спекулянтку» из спектакля убрал. Раневская спросила у него:

– Почему?

Завадский ответил:

– Вы слишком хорошо играете свою роль, и от этого она запоминается чуть ли не как главная фигура.

Раневская предложила:

– Если нужно для дела, я буду играть свою роль хуже.

Когда Завадский получил звание Героя Социалистического Труда, Раневская на следующий день позвонила Борису Михайловичу Поюровскому [2] и спросила:

– Вы уже поздравили?

– Да. А вы разве еще не поздравили? – Нет, я не стала. Я, конечно, должна была это сделать, я его очень люблю, но не поздравила. Я его знаю дольше, чем вы. Он хотел быть народным артистом СССР – и стал им, хотел быть лауреатом Ленинской и Сталинской премий – и получил их. А теперь что он еще может хотеть? Разве что место на Новодевичьем кладбище. Ведь Нобелевскую премию театральным деятелям не дают, и он остался без цели в жизни. Это же самое страшное, когда у человека не остается никаких желаний. Я могу ему только соболезновать.

– Ох, вы знаете, у Завадского такое горе!

– Какое горе?

– Он умер.

Завадский всегда разъяснит, к какому выводу актеры должны прийти своим умом.

Знаменитая балерина Галина Уланова, одна из жен Завадского, в детстве на вопрос о том, кем она хочет стать в будущем, уверенно отвечала: «Мальчиком!»

Услышав об этом, Раневская порадовалась:

– Хорошо все-таки, что ей не удалось стать мальчонкой, иначе Завадского обвинили бы в однополой любви.

Юрий Александрович Завадский в очередной раз произнес на репетиции характерную для него сентенцию и призвал коллектив подумать над каким-то вопросом:

– Одна голова хорошо, а.

– …с телом куда лучше! – успела вставить Раневская, мгновенно разрушив весь пафос выступления режиссера.

Юрий Завадский на собрании труппы:

– Сезон обещает быть хорошим.

Раневская шумно вздохнула:

– Но обещание опять не выполнит.

Молоденькой актрисе, страстно желавшей понравиться Юрию Завадскому, Фаина Раневская посоветовала:

– Как только он к вам приблизится, вставайте на цыпочки и молчите.

– Но для чего?

– Чтобы быть похожей на балерину. Да, и еще прекратите кушать, балерины все тощие.

На очередное замечание режиссера Завадского о том, что не мешало бы бросить курить, Фаина Раневская ответила:

– Венера тоже курила…

Пытаясь вспомнить хоть одну Венеру-актрису, Юрий Завадский озадаченно спросил:

– Какая Венера?

– Милосская.

– Кто это вам сказал?

Раневская пожала плечами:

– А почему же ей мужчины руки отбили?

Завадский со злорадным удовольствием пообещал:

– И вам отобьют, Фаина Георгиевна!

Актрису это ни капельки не смутило.

– На памятнике? Пусть отбивают. Только памятник для начала поставьте.

Завадский на собрании назидательно:

– Слово не воробей.

Раневская согласилась:

– Конечно! Оно голубь – нагадит так нагадит!

Завадский принялся рассуждать о необходимости профилактики гриппа и об обязанности каждого актера сделать прививку:

– Обещают, что этой зимой Москву снова свалит грипп.

Раневская тревожно:

– Постановление партии и правительства было, что ли?

– Зачем вы так подробно расспрашивали Завадского, видит ли он в отпуске сны? – спросила одна актриса Фаину Георгиевну.

– Хочу присниться Юрию Александровичу и испортить ему весь отпуск.

Завадский Раневской:

– Я больше не буду вам ничего советовать, вы и без того умная, придумывайте это сумасшествие сами!

– Ну нет, мне без вашей помощи с ума не сойти!

Я познакомилась с Ахматовой очень давно. Я тогда жила в Таганроге. Прочла ее стихи и поехала в Петербург. Открыла мне сама Анна Андреевна. Я, кажется, сказала: «Вы мой поэт», извинилась за нахальство. Она пригласила меня в комнаты – дарила меня дружбой до конца своих дней.

Одно время я записывала все, то она говорила. Она это заметила, попросила меня показать ей мои записи.

– Анна Андреевна, я растапливала дома печку и по ошибке вместе с другими бумагами сожгла все, что записала, а сколько там было замечательного, вы себе представить не можете, Анна Андреевна!

– Вам одиннадцать лет и никогда не будет двенадцать, – сказала она и долго смеялась.

Литературовед Зильберштейн, долгие годы редактировавший «Литературное наследство», попросил как-то Фаину Раневскую написать воспоминания об Анне Ахматовой.

– Вы ведь, наверное, ее часто вспоминаете? – спросил он.

– Ахматову я вспоминаю ежесекундно, – ответила Раневская, – но написать о себе воспоминания она мне не поручала.

А потом добавила:

– Какая страшная жизнь ждет эту великую женщину после смерти – воспоминания друзей.

Она любила толчею вокруг, называла скопище гостей «станция Ахматовка».

Когда я заставала ее на даче в одиночестве, она говорила: «Человека забыли».